Димитр Вылев - Жарынь

Холм, подножие которого справа повторяло очертания излучины, вдруг кончился, будто срезанный механической пилой. Излучина отступила назад, за ней и холмом в лунном свете выстроились другие холмы. Сельцо Ерусалимско еле маячило под лунным кругом темными пятнами домов и садов, которые слали в пространство приглушенный лай собак и крики петухов. Андон прибавил шагу и пошел на звуки. Колеи привели его к воротам Сивого Йорги. Сельцо спало, утопая в траве и садах, которые лет через десять превратят его в навоз. А над Йорговой усадьбой тяготели не только считанные годы, оставшиеся Ерусалимскому, но и личное небрежение хозяина, заметное и по кое-как сколоченным воротам с редкими поперечинами, прикрученными шпагатом; и по кое-где прогнившей ограде из сухих терновых веток вперемежку с тонкими и кривыми кольями, небрежно воткнутыми в землю; и по покосившемуся домишке с обломком камня вместо порога, со стенами из самана в один кирпич, обмазанного глиной. В саду, который рос вольно, как дикий лес, Андон угодил в заросли буйной крапивы. Цикады плели в лунном сумраке тонкую звучную сеть. При шорохе его ботинок по мокрой траве они умолкли. Кехайов услышал храп. На низенькой галерее, устланной сеном, под пестрым половиком вздымалась и опускалась темная масса, издавая хрипы, похожие на шум нагнетаемого в трубу воздуха. Андон огляделся и, не увидев ни ямы, ни земляной насыпи, вернулся на улицу, к роившемуся за его спиной хору цикад.

— Сивый спит во дворе, в землянку еще не залез, — сказал он себе.

На улице он увидел свежие следы колес и понял, что Трепло уехал с йоргова двора недавно. Через холмы и излучины он вышел на поляну. Вдали смутно, как рыбачья сеть, мреяло село Тополка. Справа кленовая роща темно смотрела на поляну, оттуда сыпался мрачный плач совы. Андон прислушался к ее гулкому, будто он звучал в пустом доме, крику. Он понял, что это не птица, а человек. По роще, забрызганной пятнами лунных теней, пошел на звуки, которые скатывались с кленовых листьев, и добрался до кучки кустов, откуда доносились вскрики, но тут голос отдалился и оказался у него за спиной. Андон попетлял между деревьями и вышел на поляну, заросшую чертополохом. В темноте чуть виднелась тележка с впряженным в нее ослом, который переходил с места на место и звучно жевал колючки. В тележке лицом вверх лежал Трепло и причитал протяжно как баба в родительскую субботу на кладбище. Учуяв постороннего, он сердито спросил:

— Кто там?

— Это я, отец, — ответил Андон и подошел к тележке.

— Вон из моего дома, разбойник! — рявкнул Трепло.

— Отец, ты ведь не дома, а в лесу.

— Ну да! — сказал Трепло. — Я же разулся и лег. Ага, теперь я «отец»? А когда ты меня позорил, так я тебе был никто… Постой, а ведь я и правда в лесу. Ты куда это меня завез, чума проклятая. Э-э-эх, никому верить нельзя, ни скотине, ни человеку.

Трепло спрыгнул на траву, с трудом удержавшись на здоровой ноге, грубо оттолкнул руку приемного сына, описал около телеги крут широким и неуклюжим кульгающим шагом и остановился по другую сторону осла.

— Ты чего воешь? — спросил Андон.

— Как не плакать-то! Упустил ярмарку в Ерусалимском. Выехал утром и раным-рано явился к Йорги. Выпили по конскому стаканчику вина, по ведру то есть, я ему, корешу, и говорю: «Соснуть, что ли?» Лег в крапиву, просыпаюсь, гляжу: на дворе темно. Рядом сидит Йорги, я ему говорю: вроде ведь днем мы сидели за столом, а он мне: был, мол, день, а теперь уже ночь. Пропустил ярмарку, теперь жди целый год, а тогда еще неизвестно, буду ли блажить. Хотел спросить таких-то сынов, знают ли они, где родилась жена Кара Кольо.

— Ничего, ничего, — успокоил его Андон, — есть и другие праздники. Вы бы лучше взялись за ум. Вашей дурью народ пугаете. Сивый во дворе спит, а Таралинго куда-то закатился на жеребце.

— Я проспал ярмарку, и они вернутся в русло, — отозвался Трепло.

— Слушай, отец, — сказал Андон, — ты в «желтую лихорадку» веришь? По мне, это чистый идиотизм.

— Конечно, — отвечал Трепло, — это старичок Оклов выдумал, будто есть «желтая лихорадка». Просто в нас вселяются убийцы божьи.

— Что в лоб, что по лбу.

— Верно, Андончо. Сердимся на то да на се. Мы тоже люди.

Трепло еле стоял на ногах. Андон подсадил его в тележку, и тот моментально захрапел в сене. Андон вывел осла из рощи, сунул ему в зубы прут, связал его за ушами, и животное покорно засеменило к Тополке. Протрусив с полкилометра, оно почуяло близкий хлев и понеслось собачьей рысью. Андон вернулся в рощу, лег под куст на сухую прошлогоднюю траву. «Эх, братцы, — подумал он о Керанове, Милке и Маджурине, — все бы вам деликатное обращение. Я бы взял этих чудаков да вздул как следует, знали бы они «желтую лихорадку». Погубит нас мягкосердечие, как тогда…» Он продолжал считать, что, если бы десять лет назад Трепло, Йорги и Таралинго не сдурели, Маджурин и Керанов не вернулись бы так рано в Яницу. Жалко, что он тогда не запер этих блаженных в подвале с Асаровым, Перо и Марчевым, чтобы жрали, пили и ревели песни, пока все единоличники не запишутся в кооператив. На десятый день он привел бы сельчан в подвал, и они покатились бы со смеху, как Керанов. Пусть бы потом сколько угодно комиссий наезжало в Яницу; если бы народ, переживший ложный страх, смеялся, ни пылинки не упало бы на честь Керанова и Маджурина. И не было бы лет позора. Возможно, сейчас Керанов, Милка и Маджурин опять увязнут; а вместе с ними придется расхлебывать кашу и ему.