Димитр Вылев - Жарынь

— Боже, — тихо проговорил Андон, стоя среди молодых деревцев, — пусть не притупятся мои зубы! Клянусь деревьями, что не дам пострадать Милке, Керанову и Маджурину.

Как только Никола Керанов ударил в клепало, на Венце, — в лучах солнца, в голосах людей, в грохоте машин и телег — словно взорвался огненный шар. Четыре кабриолета со сверкающими ободьями колес стояли у ворот. Сзади напирал десяток грузовиков, набитых людом. Платформа, груженная шлангами, казалось, испугала колонны, и огненный шар вытянулся в луч, с громом перекрывший звон стекла.

— Прекрасно, — сказал Никола Керанов в утихшем дворе.

У коновязи, возле ветхого мотоцикла с коляской стояли ухмылявшийся Маджурин и Куцое Трепло — выбритый, в синих брюках от спецовки.

— Доброе утро, дядя Лукан, что — отправляешься? — сказал Керанов, и ему стало тепло под бумажной курткой.

— Иди к нам, Кольо, — сказал Трепло. — Лукан-то я Лукан, а вот почему не имею ни письменного, ни устного приказа?

— Зачем тебе приказ? — поинтересовался Керанов, подойдя к ним и прислонясь к коновязи.

— Никола, ты слышал? Вчера Таралинго сбежал с жеребцом, — сообщил Маджурин.

— Бате Христо, — ответил Керанов, — проект наш одобрен. За Таралинго я не волнуюсь. Дальше новозагорского шоссе не убежит. Сегодня утром Андон Кехайов мне сказал, что чует приближение «желтой лихорадки».

— «Желтую лихорадку» поборем, — отозвался Маджурин. — Но вид Андона Кехайова что-то мне не нравится.

— Мрачноват малость, — согласился Керанов.

— Рана у него, — напомнил Маджурин.

— И мы не без ран.

— Известно, юнак без раны — не юнак. Но Кехайов грешнее нас. Ему труднее оправиться.

— Исцелится, — сказал Керанов. — Спасибо ему, что не стоит в стороне.

— Само собой, — отозвался Маджурин. — Он почуял «желтую лихорадку». Глухонемого я нашел на шоссе. Сидит на придорожном камне и мычит эту свою известную песню «София бабам Эледжик».

— Дурака валяет народ, — отозвался Керанов. — Разве поймешь, что он там мычит. И откуда ему знать про Эледжик.

— Это одному богу известно, — сказал Маджурин. — Оклов говорит, что когда-то дорога на Софию проходила через Эледжик. Наш Таралинго — человек не простой, Кольо. Знает, какое правительство в Дании.

— Возможно. А Сивый спал во дворе, но землянку копать не стал. Что ж это ты, дядя Лукан, упустил ярмарку в Ерусалимском.

— Ничего, переживу, — пообещал Куцое Трепло.

— А ведь ты в солидном возрасте, — укорил его Керанов.

— Так точно, — заявил Трепло. — Подаю устное заявление, чтобы ты мне дал этот мотоцикл вместе с коляской.

— Зачем, разве ты водить умеешь? — поинтересовался Керанов.

— Могу управлять ножным велосипедом и мотореткой на двадцать пять кубиков. А эта машина на трех ногах, небось, не оплошаю.

— На трех-то колесах труднее, — заметил Керанов.

— Куда же ты ездить будешь?

— Чинить, латать. Подаю воздушное заявление: отпусти мне три напильника, ножовку, гаечный ключ, шурупы, винты и прочие орудия труда.

— Ты что это удумал?

— Не слышал, что ли? Ремонтировать буду.

— На то есть ремонтные бригады. Хочешь, зачислим тебя подносить одно-другое.

— Это ишачить-то? Я мастер, умелец, — рассердился Трепло. — Ты, видно, забыл, что у меня обе руки правые? Даже сам себя стричь могу.

— Не забыл, — ответил Керанов. — Да твои ремесла уже отмерли.

— Никола, ты не прав, — сказал Трепло, — у нас в округе еще найдется десять кукурузных лущилок, три десятка триеров да веялок, людям еще требуются деревянные вилы, грабли, лопаты, ручки для лопат, кирки и тяпки всякого калибра.

— Сдаюсь, — сказал Керанов, — зайди вечером в ремонтную мастерскую.

— Кольо, дай ему там, что можешь, — вмешался Маджурин. — Пускай потренируется водить мотоцикл на асфальте. А я пойду вразумлять Таралинго. Он бастует на Зеленом холме. Ночью будем вправлять мозги Сивому Йорги. Машина потребуется.

— Отвезем Сивого на курорт в Сливен, — предложил Трепло. — Там места подходящие.

— Сдаюсь, сдаюсь, — повторил Керанов и повел Куцое Трепло к ремонтной мастерской.

Маджурин смотрел на них в густом июньском свете, пока дверь, залитая белыми металлическими звуками, не поглотила обоих крестьян: молодого — с дипломом инженера, и старого — малообразованного чудака, что, волоча хромую ногу, рвался к машинам. В мастерской Керанов пошел впереди Трепла. Под стальной грохот станков ярко и торжественно в его груди вскипело опьянение. С легкостью птицы, взмывающей в небо на рассвете, он устремился в глубь мастерской. «Проект принят в окружном центре, конец терзаниям!» — подумал Керанов и принялся рыться в ящике со старым инструментом.