Димитр Вылев - Жарынь

Маджурин ушел на второй участок и весь день не вылезал из кабины трактора. Как только затих стук топоров, он пошел долиной к холмам излучины за кленовой рощей. Прислушивался к шумам, долетавшим со стороны Тополки, ловя в кротких потемках рев мотоцикла. Через пять-шесть минут в темную тишину вплелось бормотание мотора, и сноп блестящих стальных проводов рассек тьму. Свет фары желто лег на сырую траву. «Сивый сейчас первый сон видит — пушкой не разбудишь, перетащим его в коляску мотоцикла», — подумал Маджурин, прошитый длинными лучами фары. Он обогнул свет и устроился на сиденье, обхватив Трепло повыше пояса. Машина, подпрыгивая, понеслась вдогонку свету, будто по озаренному туннелю, огороженному плотной темнотой, и замерла в йорговом дворе у крапивы, под притихший стрекот цикад. Они нашли Йорги на галерее — он спал, накрывшись пестрым половиком, — вынесли его на руках, как куль, и опустили в коляску мотоцикла. На малой скорости тронулись к склону над Ерусалимским — прямиком через поле можно было скорее выехать на асфальтированное новозагорское шоссе. Через два часа они доберутся до Нова-Загоры, а еще через полчаса будут в Сливене. Когда одолели подъем, Сивому Йорги сквозь сон почудилось, что его несут, и по запаху земли он догадался, что это свои. Крыши над головой нет, можно спать спокойно, и он решил притвориться, будто спит глубоким сном. Как выедут на новозагорское шоссе, он попугает Трепло и Маджурина, — начнет метаться в коляске и кричать, что его украли разбойники.

Маджурину, почуявшему «желтую лихорадку» сразу же после выстрела Андона Кехайова, запахло постом. Позже, когда в совете и правлении хозяйства засели посланцы, улыбка под его пестрым картузом угасла. Он начал разводить собак и дарить их сельчанам. Как и раньше, делал вино, но теперь он пуще всего заботился о том, чтобы оно было, как говорится, высшего сорта. У него имелось несколько бочонков разной величины, которые он каждое лето замачивал, ошпаривал кипятком с лебедой. Осенью наполнял самый большой бочонок забродившим соком, потом, когда уровень сусла падал, он переливал его в меньший бочонок. Так что посудина всегда была полна до краев, и вино сохраняло свою крепость.

— Ты это по случаю неразберихи? — спросили сельчане старика Оклова, который появился однажды в несвежей рубахе, с грязноватым воротником над бортами английского костюма, держа в руках скрипку с расслабленными струнами.

— Если человек не полный, он портится. Я не про толщину говорю, — ответил Оклов.

Маджурин иногда заглядывал на хозяйственный двор. Подолгу он там не задерживался: угостит вином, вытащит из-за пазухи мягкого лохматого щенка. Чаще всего его можно было увидеть в поле, в кабине трактора. Он сидел за штурвалом чернее тучи, и людям казалось, что он не бывает дома, не спит, не ест, что он прямо-таки сросся с трактором. Сельчане помоложе, которые не помнили первого поста Маджурина, считали, что он рехнулся. Но старики советовали молодым помалкивать, мол, был бы сейчас Маджурин весел, все село в слезах утонуло бы. Почему? Да потому, что он свыкся бы со своей бедой. А потом, когда придет конец страданию, жизнь отторгнет его, как выздоравливающее человеческое тело выделяет пот. Сейчас же он мелкая сошка, ум и душа его дремлют, и так будет тянуться, пока не минуют эти жалкие дни.

— Помните мое слово, — утверждал Оклов, — он опять стащит шубу.

— Что же он тогда делать будет? В прошлый раз он разделил тяжкую долю Керанова, старого Отчева, Налбантова и Булкина.

— Будьте спокойны, опять найдет себе тяжкую долю.

Посланцы — бывшие закройщики, у которых давно заржавели утюги, ножницы, иглы, наперстки а сухие обмылки покрылись плесенью. — не уважали Маджурина. Будучи выскочками, они даже не признавали, что в Янице существует человек по имени Христо Маджурин — его странности претили их канцелярским душам. Посланцы были людьми рекордов. Они выделили в хозяйстве два-три участка пшеницы и кукурузы и выжимали из них соки, устраивая среди моря недохваток золотые островки показухи. Посланцы розовыми туманом плыли над рекой, и со стороны казалось, что это и есть сама река, а в сущности они не имели с ней ничего общего. Несколько лет тому назад, с появлением общин, посланцы исчезли, но Маджурин в совет не вернулся: мол, его время прошло. Он так и остался при тракторе, а когда долина забурлила, в памятное мартовское утро набрался решимости утащить шубу — убил желтую хворую сучку. И в тот же день уехал с грузовиками в Сливенскую долину.