Димитр Вылев - Жарынь

— Андончо, — говорил Оклов, и его прерывистый голос скорбно лился на Кехайова, — когда человек идет в лозы, он виноград из дому не носит!

— Ты, старый, всегда был с народом, благослови!

— Не слушать тебе мою скрипку, не сыграю я тебе «Если спросят, где впервые я зари увидел свет»!

— Почему же, дед? Разве я не справедлив? Эти изверги отцов наших сгубили. Мы призваны отомстить.

— Парень, так о смерти не говорят. Кто хвалит смерть без протеста, тот подлец.

— Медовые у тебя речи, дед. Я ведь протестую.

— Ты не протестант, а мясник, милый.

Докурив сигарету, Андон со смехом уходил в сырой подвал. Сквозь возобновляющееся хлопанье бича — слишком громкое и частое, чтобы быть настоящим, — слышались крики арестованных. Пока длилось истязание, сельчане группками, ведомые рассыльным, поднимались в общину и под усиленное хлопанье бича расписывались, что вступают в кооператив по доброй воле и получив ума через задние ворота.

Утром четвертого дня прискакал Маджурин на запаленном коне. Конь еле передвигал ноги раскоряченной рысью, почти не сгибая колен. Маджурин размахивал поводьями над потной шеей животного. Конь, шумно дыша, вяло стучал копытами по пыли. Перед крыльцом он присел и испустил звучный человеческий вздох. Маджурин спрыгнул на одеревеневшие ноги, встреченный криками и руганью. Люди с отчаянием впивались глазами в его лицо, затененное пестрым картузом. Он бессильно стоял у входа в подвал, откуда были слышны вопли, и сельчанам казалось, что он думает: «Грех я взял на душу, что оставил совет. Не надо было слушать Керанова. Теперь я не имею права входить туда. Я сам себя уволил. Оставил свой пост, и за это придется крепко ответить, как заснувшему на часах солдату или дезертиру». Вопли в подвале как-то преднамеренно оборвались, и на площадь вышел Кехайов с непокрытой головой и закатанными рукавами. От его жестких мокрых волос шел пар, озаренный утренним светом.

— Парень, — сказал Маджурин упавшим голосом, как приговоренный к смерти, — что делаешь?

— Дядя Христо, — с сочувствием отвечал Кехайов, опасливо прислушиваясь к тишине в подвале, откуда доносилось чавканье. — Иди себе домой и надейся на меня. Иди себе, а гады пусть лижут свои кровавые раны, — с мрачным упорством громко, с нажимом сказал он, чтобы слышали сельчане, столпившиеся на балконе совета.

На площадь влетел Никола Керанов; кобыла под ним была моложе маджуринского жеребца и могла бы прискакать в Яницу раньше, если бы седок не мешал ей своим нетерпением.

— Маджур, — закричал Керанов, нагнувшись к конской гриве, в смятении от того, что толпа медленно обступает его, — иди домой! Возьми себя в руки, брат!

Он свалился с кобылы у входа в подвал; стараясь унять дрожь в плечах и в подбородке, с молчаливой горестью осмотрел Андона Кехайова. «Еще минуту, и соберусь с силами», — подумал он и, ощутив, что язык уже слушается его, беззлобно спросил:

— Кто внизу?

Его спокойствие поразило Андона, который понял, что Керанов не отступится, как Маджурин. Андон решил, что презирает Керанова.

— Кто? — повторил вопрос Керанов.

— Эти гады, Асаров, Перо и Марчев.

— Марш домой!

Андон Кехайов загородил ему дорогу с одной мыслью: «Какая разница между мной и Маджурином с Керановым? Я больше их радею за новую жизнь. И потому больше их тороплюсь». Уверовав в свое превосходство, он встал у двери подвала, готовый лечь костьми.

— Они ликвидировали отца, — веско заговорил он. — Пусть теперь поварятся в собственном соку. Пусть и они принесут пользу новому миру.

Чавканье и бульканье жидкости в подвале внезапно прекратилось, и раздались вымученные вопли.

— Гони их отсюда! — сказал Керанов, уловив в голосах притворное страдание.

— Ага, вы их — охранять, мать вашу! — сказал Андон, набычившись, как вол, захваченный ураганом в поле.

— Ма-а-арш! — крикнул Керанов, вытащил пистолет и шагнул к Андону.

Воля молодого в мгновение ока сломалась, увидев, что Керанов идет к нему с пистолетом на взводе, он застонал, что ему не верят — где обещанные десять дней? Потом сами пожалеют, поняв, что не было ни мучений, ни побоев, что он не палач. Керанов, не слушая его лепета, двумя ударами пистолета по затылку свалил его на землю и нырнул в холодный сумрак подвала. Донеслись его торопливые шаги по лестнице, потом они заглохли, а рев Асарова, Перо и Марчева прекратился и послышался смех. Изумленная толпа хлынула к подвалу.

— Андон, Андон, — радостно кричал из подвала Керанов, — извини, браток!