Джей Парини - Путь Беньямина

Беньямин же воспользовался влиянием своего тестя и решил работать над докторской диссертацией в Берне у Рихарда Хербертца, человека бесцветного и ограниченного, но его перспективы там казались не очень хорошими – во всяком случае, мне.

– В этих делах нужно быть практичным, – что-то такое говорил мне Беньямин, самый непрактичный из людей. – Пусть Хербертц – тупица, зато он не своенравен, не зол, не будет меня заваливать. Могу делать, что мне хочется, и он не станет обращать на это внимания. В конце концов я получу свою степень, а только это и имеет значение.

Видеть Беньямина в роли глашатая житейской мудрости было забавно, но и немного досадно. Я ждал от него духовного руководства, а не цинизма. В своем поведении он был безупречен, как никто другой, но сказать мог самые ужасные вещи – как будто, будучи по природе в высшей степени порядочным, он должен был уравновешивать это, принимая тон этакого деловитого господина. Так, однажды вечером, вскоре после моего приезда, мы затронули щекотливый вопрос о деньгах, ставший причиной нашей первой настоящей ссоры. Я сказал, что мне совестно так хорошо жить на деньги моего отца.

Беньямин нетерпеливо слушал, медленно затягиваясь самокруткой. После долгой паузы он сказал:

– Я тоже живу за счет отца. Это на его средства куплена вот эта самая курица, которую мы с такой жадностью уплетаем. И за это превосходное вино тоже его деньгами заплачено. Давайте же выпьем за него!

Они с Дорой усмехнулись и чокнулись.

Увидев, что я не склонен смеяться вместе с ними, Беньямин нахмурился и сказал:

– Ах, дорогой Герхард! Тебя снова совесть грызет! Ничего хорошего это никогда не сулит.

Дора заметила, что у меня густо покраснели уши, но, не удержавшись, подлила масла в огонь:

– Он ведь еще совсем юн. И полон идеализма.

– Я вас не понимаю, – проговорил я, стараясь сохранять спокойствие. – Ваc так привлекает образ жизни той самой буржуазии, которую вы презираете. Вы говорите о нравственности, но посмотрите на себя…

– Посмотри на себя, – сказала Дора, вперив в меня твердый взгляд своих алмазных глаз, которых я уже тогда боялся. – Ты, как и мы, тратишь деньги твоего отца, но почему-то воображаешь, что, раз тебе от этого неловко, тебя это возвышает в нравственном отношении. Мало того что это отвратительно, в этом есть еще и какое-то самолюбование.

– Я, во всяком случае, честен.

– Вздор! – воскликнул Беньямин. Он редко так взрывался и немало удивил меня. – Грустно слышать от тебя такую нелепость. Ты же интеллектуал. Мы все интеллектуалы. И поэтому ответственны только перед миром идей. А на деньги – плевать!

– Боюсь, это лицемерие, – тихо сказал я. – Или я ничего не понимаю.

– Что ж, пусть так. Мне незачем подчинять мои представления и жизнь мою каким-то внешним правилам. Я, слава богу, не раввин.

– Мне как-то не по себе от твоих слов, Вальтер, – ответил я.

Он торжественно встал:

– Просто ты в душе еще маленький мальчик, а не мужчина. Вот повзрослеешь – поймешь: делать нужно то, что необходимо. Важна работа, и больше ничего – ни политика, ни семья, ни любовь. Нужно стать безжалостным, аморальным.

Он злился и, может быть, был немного пьян. Нетвердой рукой он снова наполнил свой бокал, покрутил его, вдохнул аромат вина и выпил залпом. Потом почмокал губами и вышел из комнаты, запнувшись о порог.

– Он пьян и ничего не соображает, – сказал я Доре.

Она весьма соблазнительно потупила взгляд.

– Не принимай его маленькие спектакли слишком всерьез, – сказала она. – Ему бы в еврейском театре на идише играть. – Она стала теребить пальцами рукав моего пиджака – это приглашение к близости мне решительно не понравилось. – Давай выпьем еще.

Я скрепя сердце взял у нее бокал бренди. Бренди у них было очень хорошее.

Дора вдруг встала, обошла меня и принялась массировать мне плечи.

– Расслабься, – сказала она. – Ты так скован.

Я попробовал расслабиться, но это было невозможно – из-за нее. Я несколько раз глубоко вздохнул.

– Ты так привлекателен, когда злишься, – прошептала она мне в ухо. – Герхард, ты когда-нибудь был с женщиной?

– Ну конечно, – выдохнул я.

– Не верю.

– Какая мне разница – веришь ты или не веришь, – сказал я.

Она гладила мои волосы, и я невольно почувствовал возбуждение.

Вдруг ее позвал Беньямин.

– Дора! – резко крикнул он. – Я разделся и в постели лежу.

– Вот видишь, какая он свинья, – сказала она. – Мы тут не только Кантом и Гегелем занимаемся.