Джей Парини - Путь Беньямина

В ту пору, когда Беньямин был в стане Винекена, он написал очаровательное эссе «Обучение и оценка», порицая в нем старую афинскую модель образования, перенимавшую «женоненавистническую и гомоэротическую греческую культуру Перикла – аристократическую и основанную на рабовладении». Он вовсю честил «темные мифы Эсхила». Проблема состояла в том, что сам Винекен, очевидно, был приверженцем авторитарного стиля руководства, ратуя за «добровольное подчинение выдвинувшему себя вождю». Конечно, он сам был таким вождем.

Всякий вождизм претил Беньямину, он предпочитал оставаться где-нибудь на обочине, куда не дотягивались руки влиятельных деятелей. В статье «Диалог о современной религиозности» он настаивал на необходимости «новой религии», которая «исходила бы от порабощенных». Писателей он тоже относил к невольникам, но таким, которые в конечном счете должны создать условия свободы для человечества. По Беньямину, писатель – это «всегда как бы еврей, чужак. Но от этого человека зависит наше грядущее спасение».

Я не был в этом уверен. Беньямин был до странности оторван от реальной жизни, особенно когда дело касалось политики и женщин. Неведение в вопросах политики в конце концов и убило его: он отказывался смотреть на историю в формах, не опосредованных языком. А незнание женщин делало его несчастным; правда, и оно было связано с его взглядом на историю. Он никогда не мог встретиться с женщиной лицом к лицу. Его сердечные дела часто прятались в безопасных пределах памяти и воображения, любовь земная всегда заканчивалась разочарованием. (Как, например, его отношения с Асей Лацис. Она, подобно алтарю, сияла где-то на краю его сознания. Спала она с ним всего несколько раз, и всегда это было полным фиаско. «Только Зевс может безнаказанно насиловать мир, – сказал он однажды. – А мы все должны признаваться в своих проступках маме и папе».)

Никогда не забуду тот день, когда я встретил его на Унтер-ден-Линден c черноглазой, полноватой молодой женщиной по имени Грета Радт. У нее были совершенно ужасные зубы, и, когда она улыбалась, сразу хотелось отвернуться. От моего внимания не ускользнуло, что на ней было обручальное кольцо, но моему удивлению не было предела, когда Беньямин назвал ее своей невестой.

– Что? – громко воскликнул я, кажется перепугав обоих. – Вы собираетесь пожениться?

– В этом и состоит смысл помолвки, – преспокойно ответил Беньямин, а Грета в ужасе огляделась вокруг – не слышал ли кто.

Много лет спустя в Париже Беньямин рассказал мне, как состоялась эта помолвка.

Они с Гретой подружились во время войны, ей, очевидно, нравилось беседовать с ним о философии. Он собирался некоторое время отдохнуть (на деньги, предоставленные отцом) в Баварских Альпах. Когда он сказал Грете о планируемой поездке, она почему-то решила, что он ее приглашает.

– Конечно, Вальтер, было бы чудесно побывать с вами в Альпах, – произнесла она столь чопорно, что у него по телу побежали мурашки. – Мне всегда нравились горы – высота, и все такое. Альпы, они такие высокие.

Беньямин согласился с тем, что их высота потрясает, – и попался.

Через несколько дней он по глупости сообщил отцу, что с ним в горы едет женщина. Он заверил отца, что речь не идет о «романтическом союзе». Но в то время не принято было, чтобы пары, не состоящие в браке, путешествовали вместе, и герр Беньямин не мог одобрить это предприятие. Он проворчал что-то про соблюдение приличий, но в деньгах все же не отказал, что сын ошибочно истолковал как молчаливую поддержку.

Когда они уже гуляли с Гретой по Альпам, пришла открытка от отца c простой и загадочной фразой: «Sapienti sat» [51] «Умному достаточно (чтобы понять)» (лат.) . . Умный поймет с полуслова. Решив, что отец поощряет его своей запиской, а может быть, и дает наказ, он немедленно сделал Грете предложение, и она, слегка сбитая с толку, приняла его. Выглядело странным, что человек, ни разу не поцеловавший ее, доселе не обнаруживавший никаких романтических чувств, вдруг пошел на такой шаг.

По словам Беньямина, стоило ему только предложить руку и сердце, как Грета в ту же ночь разрешила ему лечь с ней в постель. То был его «первый раз», рассказывал он мне. «От любовного желания у меня кружилась голова, мы предавались любви трое суток подряд, ненадолго останавливаясь, только чтобы поесть, и к концу нашей поездки она едва могла ходить». Он всегда весьма откровенно говорил о половой жизни и дальше во всех подробностях поведал мне о различных позах, в которых они занимались любовью, и о том, как ее плоть отвечала на его ласки. Мне каждый раз неловко было слушать, как он распространяется на эти темы с отстраненностью врача, с какой-то раздражающей честностью. (При этом я не ханжа. Просто не люблю рассказывать о своих интимных отношениях. Воспитанный и порядочный человек не будет обсуждать с друзьями свои постельные дела, как на консилиуме.)