Джей Парини - Путь Беньямина

Позже Беньямин, к немалой своей досаде, узнал, что этой таинственной запиской (которая должна была обмануть цензуру) отец просто пытался посоветовать ему остаться на нейтральной территории, в Швейцарии, пока не закончится война. Когда война набрала размах, избежать призыва мог разве что только парализованный.

Беньямину понадобилось целых два года, чтобы выпутаться из этой помолвки. Орудием, наконец разделившим их, стала энергичная Дора Поллак, его будущая жена и мать его единственного сына Штефана. Дора была очень привлекательна: красивая, остроумная, практичная, ростом на десять сантиметров выше Беньямина, с белокурыми волосами, волнообразно ниспадавшими на плечи, и серо-голубыми глазами. Ее высокая грудь и широкие бедра обладали в те годы сдержанной, изящной пышностью, хотя зоркий глаз уже тогда мог разглядеть намечавшееся сходство с величественной Юноной. Она была страстной, нрав имела горячий и была остра на язык.

Отцом ее был профессор Леон Кельнер, один из пионеров сионистского движения, шекспировед. Позже он стал известен публикацией дневников и писем своего товарища по движению Теодора Герцля. Ее родословная, наверное, произвела большее впечатление на меня, чем на Беньямина, чье внимание почти всецело занимали ее груди, о которых он однажды сказал, что они «свисают с древа ее тела подобно экзотическим плодам». К моему великому ужасу и изумлению, он произнес это при ее родителях. Он умел своими высказываниями вогнать собеседников в краску, хотя вообще своих чувств не выставлял напоказ.

Беньямин и Дора познакомились в Мюнхене, куда он уехал, искусно провалив очередное медицинское освидетельствование. Он много лет знал о ее существовании, еще до того, как она вышла замуж за богатого дельца Макса Поллака. До войны она активно участвовала в берлинском «Молодежном движении» и часто посещала лекции по сионизму. Я и сам много раз с восхищением взирал на нее издалека и был очень не прочь с ней познакомиться, хотя бы из-за возможности поговорить с ее отцом.

Я несколько раз приезжал к Беньямину в Мюнхен, где он жил в прокуренной квартире в полуподвальном этаже напротив садов Хольца. В частности, я был там в ноябре 1917 года, когда в одном литературном обществе выступал Франц Кафка. Афиша гласила, что он прочтет рассказ «В исправительной колонии». Кафка публики сторонился, так что это был редкий случай, но в тот вечер ни я, ни Беньямин прийти не смогли. Учитывая то, как страстно потом Беньямин увлекся прозой Кафки, я часто задавал себе вопрос, что бы могло произойти, если бы их встреча состоялась. Вполне возможно, что ничего: оба были застенчивы до крайности. Гении – как огромные континенты, со всех сторон их омывает вода, сохраняя расстояние между ними и всем остальным. Им почти нечего сказать друг другу, и чаще всего лучше не сводить их вместе.

Дела на войне у Германии складывались плохо, и это, кажется, понимали все, кроме правительства. К январю 1918 года, когда Беньямин получил по почте повестку о призыве, были убиты миллионы людей. Теперь его вдруг признали «годным к строевой службе с незначительными ограничениями», что означало: «годен без всяких проволочек стать пушечным мясом». Мое собственное положение не так уж отличалось: меня продолжали донимать переосвидетельствованиями. В те годы я страдал нервным расстройством, и военные врачи поставили мне диагноз: dementia praecox [52] Раннее слабоумие (лат.). . Предполагалось, что при этом чудесном заболевании мне категорически противопоказано подвергаться насилию на поле боя, и меня сочли негодным к военной службе. Как и можно было ожидать, состояние моего здоровья не улучшилось, так что мне не пришлось рисковать жизнью во имя немецкого национализма.

Как и прежде, вечер перед последним медицинским освидетельствованием Беньямина я провел с ним, за ужином с его семьей. Как всегда, блюда нам подавала прислуга в черных платьях с белыми кружевными воротниками, на тарелках у нас была телятина с капустой (даже во время войны можно было за хорошие деньги найти приличную еду). Герр Беньямин достал изящную бутылку рейнвейна, мужчинам предложили сигары. Мне нравилось, что Беньямин-старший был против нашего с его сыновьями участия в этой войне.

– Одно дело – проиграть войну, и другое – потерять сына, – говорил он.

Мне всегда трудно было понять, почему Беньямин не ценил этой поддержки со стороны отца. Я, например, был бы очень рад, если бы мой отец хоть как-то проникся моим неприятием войны, но в моем доме сложилось единодушное мнение, что я предатель и трус.