Джей Парини - Путь Беньямина

Хейнле и его подруга Рика Зелигзон (длинноногая, белокурая германская красавица) заключили между собой договор о парном самоубийстве. Сделали они это – во всяком случае, так сказано в их записке – потому, что не хотели жить в мире, где одни люди убивают других во имя нравственности. «Безнравственность этой войны заразит всю страну», – написали они, обосновывая свое самоуничтожение. Это двойное самоубийство потрясло наш безмятежный берлинский кружок.

Сначала Беньямин из солидарности собирался присоединиться к немецкой молодежи, поддержавшей войну, и еще за несколько дней до гибели Хейнле записался добровольцем на службу, явившись в кавалерийские казармы на Белль-Альянс-штрассе [49] В настоящее время – проспект Мерингдамм (в честь немецкого политика Франца Меринга). . Вечером того же дня он узнал о смерти Хейнле, и в один миг изменилось все. Он понял, что, какие бы смутные вопросы ни витали в атмосфере, война не способна дать на них ответы. Когда его известили, что на следующей неделе добровольцы должны пройти медицинское освидетельствование, он симулировал дрожательный паралич. Он тщательно отрепетировал трясучку, сопровождающую это заболевание, и ему удалось обвести военных врачей вокруг пальца. Ему велели явиться через год для переосвидетельствования.

На следующий год он воспользовался методом, который тогда практиковали многие из нашего круга, чтобы изобразить дрожь при параличе. Нужно было несколько дней подряд пить невыносимо крепкий черный кофе. Беньямин проделывал это в новом «Кафе дес Вестенс» на Курфюрстендамм, играя в карты (в «шестьдесят шесть» – популярную в нашей компании игру). От кофе начиналась одышка, тряслись руки, краснели глаза, в них двоилось, обычно становилась невнятной речь. Всю ночь перед переосвидетельствованием я просидел с Беньямином. Ко времени осмотра глаза у него в достаточной степени налились кровью, его хорошенько потряхивало, и врачи снова дали ему отсрочку. Меня, по правде говоря, беспокоило, не перестарался ли он: сердце у него бешено колотилось, он едва мог говорить. Возвращаясь домой после «неудачного» освидетельствования, он упал в трамвае, и ему понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя.

Для всех нас это было странное время. Шла война, школьные товарищи – и среди них добрые друзья – то и дело уходили на фронт, и большинство из них в первый же месяц попадали в списки убитых, раненых и пропавших без вести. Моего соседа и лучшего друга детства Фрица Мейнке разнесло в клочья пулеметными очередями во Франции, и, хотя мы уже давно близко не общались, я несколько дней просидел один у себя в комнате, уставившись в окно на донельзя безрадостное зимнее небо. Невозможно было уложить в голове это совершенно бессмысленное истребление миллионов молодых людей.

Пробыв все эти дни в полном одиночестве, я пришел в гости к Беньямину. То, как он повел себя, обескуражило меня.

– А чего ты ожидал? – спросил он. – Когда идет война, мужчины погибают.

– Фриц был совсем мальчик, – сказал я.

– Я согласен: это бесчеловечно. Никому не нравится, когда убивают детей. Но это война, и о чувствах нужно забыть. Как и все остальное, это конструкция человеческого ума, изменить тут ничего невозможно.

– Мы должны противостоять войне.

– Нет. Мы не должны участвовать в войне, но противостоять ей было бы бесполезно и глупо. История – это машина, и, если лишить ее топлива, в конце концов она остановится.

Мы заговорили о «Молодежном движении» и сошлись во мнении, что первоначальные идеи Густава Винекена предал сам Винекен, когда решил, что немецкой молодежи следует вовлечься в эту войну. Я настаивал (и продолжаю настаивать) на том, что «dulce et decorum pro patria mori» [50] «Сладка и прекрасна за родину смерть» (лат.) – Гораций. Оды, III, 2, 13. Эти слова обыгрываются в антивоенном стихотворении английского поэта Уилфреда Оуэна (1893–1918). – Примеч. перев. – это чушь. Война бесповоротно уродует душу человека, извращает этические принципы. Немного поколебавшись, Беньямин принял мою точку зрения, хотя с полной определенностью этого сказать было нельзя. В нем всегда было что-то уклончивое, он ни с кем не соглашался до конца.

Но я был рад, когда 9 марта 1915 года он написал Винекену гневное письмо, в котором заявил о своем окончательном разрыве с «Молодежным движением». Он даже обвинил Винекена в «принесении молодых людей в жертву государству». При этом он все-таки поблагодарил его за то, что тот стал «первым человеком, показавшим мне, что такое духовная жизнь», и пообещал всегда быть верным этому духу. Ведь Винекен когда-то олицетворял для Беньямина избавление от буржуазного образа мыслей его родителей и их окружения. В основе идеологии «Молодежного движения», включившего школьную реформу в число своих главных задач, лежали идеалы свободы и самоопределения. Вначале я вполне сочувствовал его программе, задуманной как попытка критики немецкой имперской традиции образования, основанной на видении древнегреческой культуры, придававшем особое значение «гармонии» и «отваге».