Джей Парини - Путь Беньямина

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Люди, запертые сегодня в Германии, разучились видеть контуры человеческой личности. Любой свободный человек для них – сумасброд. Представьте себе альпийскую горную гряду не на фоне ясного неба, а перед складками темного занавеса. Тогда очертания этих величественных гор будут едва различимы. Точно так же тяжелый полог заволок небо в этой отвратительной стране, и нам теперь не рассмотреть силуэты даже величайших из людей.

Дорогой Ганс!

Где бы ты ни был, милый, мне так тебя не хватает. Пишу тебе в надежде, что ты жив. Я знаю, что ты жив. Ты не из тех, кого так легко убить.

Я пишу из Гюрса. Помнишь – Гюрс, что недалеко от Олорона, куда мы посылали письма друзьям из Бригады? Ларс, кажется, называл его «геенна Гюрс»? Он любил, конечно, преувеличить, представить все страшнее и поразительнее, чем оно было в действительности. Я здесь несколько недель, и на Дантов ад тут совсем не похоже. Похоже, скорее, на ад с той картины, что ты как-то показал мне, – «Сад земных наслаждений», не помню имя художника. С тех пор как я здесь, моя память выкидывает ужасные фокусы. Иногда я и свое-то имя с трудом могу вспомнить.

Может быть, так и задумано. Заставить человека забыть прошлое. Чтобы осталось не имя, а номер. Управлять людьми, которые не помнят себя и своего прошлого, гораздо проще. История здесь не существует. Есть только настоящий момент, болтающийся, как лампочка на обтрепанном шнуре, ничем не прикрытый, без всяких прикрас. Нет здесь и никакого намека на будущее, нет проблеска надежды, который вел бы нас вперед во времени. Слово «завтра» выпало из нашего лексикона. Мы живем в настоящем, которое окружает нас, как труба из орудийной стали, и ни с одной стороны нет света.

Попробую восстановить в памяти то, что произошло, – и для тебя, и для себя. Когда пишешь, многое становится яснее.

Вскоре после того, как тебя увезли, женщин собрали на Велодроме д’Ивер. Полиция арестовала почти всех, у кого было немецкое имя или паспорт или кто имел хоть какое-то отношение к рейху. Если у тебя белокурые волосы, голубые глаза или прямая спина – этого было достаточно! И горе тем из нас, кто говорит с акцентом!

Мы с Полетт решили зарегистрироваться вместе и почти пять часов простояли в очереди перед стадионом. Мы ждали, пока нас «оформят», а охранники глазели на нас так, будто мы запаршивевший скот.

Некоторые из женщин впадали в истерику и придумывали самые несусветные отговорки. Вот уж было состязание в изобретательности! У каждой из нас находилось железное основание, по которому подозревать нас в чем-либо было полным абсурдом. Одна сказала, что она полька. Поляков, мол, интернировать не положено. Это нелогично, ведь Польша против Германии! Другая жаловалась на сердце и требовала измерить ей пульс. «Вы у кого-нибудь видели такой пульс? И печень у меня посажена. Понимаете, я пью. Двадцать лет не просыхаю! Джин, водку, дрянь всякую. Врач сказал, что мне всего несколько недель осталось! Не месяцев, а недель, слышите?!»

Миниатюрная женщина в красном платье, не обращаясь ни к кому в особенности, голосила: «Гляньте, как у меня лодыжки распухли. Разве можно больного человека за решетку сажать?»

«Нас не посадят, – твердила другая, с волосами, как белый пух одуванчика. В ее дрожащем голосе слышалась слабая надежда обреченных. – Тут тысяч десять женщин. Какая тюрьма в Париже вместит столько народу? Нас отпустят. Всех. Это бессмысленная процедура – обычное французское бюрократическое безумие».

Эти женщины, видимо, не понимали, что каждый отдельный случай – лишь маленькая часть большого события, которое называется Историей. Все мы дочери Руфи, чужестранки во времени.

Criblage [34] Просеивание, сортировка (фр.) . , как это именовалось, проводил комиссар полиции, от которого несло чесноком. Он решил, что мы с Полетт сестры. Иногда я сама себе злейший враг – ты, Ганс, это прекрасно знаешь… Во время допроса я раскричалась: «Слушай, кретин, я не немка! Вот мои документы! Где тут написано, что я немка?» Конечно, я вела себя глупо, но понятно было, что всех нас в любом случае интернируют, так что от слов моих вряд ли что-то изменилось бы. А пар выпустить нужно было. «Это я здесь решаю, кто немец, а кто нет», – пробурчал полицейский. В губах у него была зажата короткая сигара, и на подбородок стекала желтая от табака слюна. На мои бумаги он, ясное дело, даже не взглянул. От такой смутьянки добра не жди. Беспрерывно кашлявший светловолосый охранник, хороший человек, проводил меня. «Все скоро кончится», – сквозь хрипы и присвист сказал он. Для него, наверное, и правда конец не за горами.