Джей Парини - Путь Беньямина

– Вы спите?

Он обернулся, перед ним стоял смущенно улыбающийся Хосе.

– Удалось устроиться в гостинице?

– Все нормально.

– Если постель чистая и можно принять горячую ванну, я буду счастлив.

– Мама пошла прилечь, – сказал Хосе. – У нее голова разболелась.

Беньямин кивнул:

– Я ее понимаю.

Хосе сел рядом с Беньямином, и тот положил руку мальчику на запястье.

Шелестела мимоза, дул холодный ветерок.

Они долго молчали. Потом Хосе сказал:

– Мне иногда так не хватает папы.

– Я знаю. Наверное, он был прекрасный человек.

Хосе кивнул и заплакал. Сначала где-то в самой глубине его существа родился едва слышный всхлип, но скоро он дал волю слезам и разрыдался. Его худенькие плечи тряслись, губы дрожали.

Беньямин положил руку на теплый затылок Хосе и притянул его к себе.

– В мире царит тьма, – сказал он. – Здесь всегда что-то не так. Но у нас – у тебя и у меня, Хосе, – есть небольшая надежда, возможность. Если мы очень, очень постараемся, то сможем представить себе, что значит жить хорошо. Мы можем придумать, как мало-помалу исправить положение.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Горная тропа воспринимается по-разному в зависимости от того, идешь ты по ней или пролетаешь над ней на аэроплане. Так же и впечатление от текста иное, когда читаешь его, нежели когда переписываешь от руки. Пассажир аэроплана видит лишь, как тропа пробирается через ландшафт, разворачиваясь по законам окружающей ее местности. И только тот, кто преодолевает путь пешком, по-настоящему понимает, какова сила тропы и как то, что летящему предстает лишь раскинувшейся внизу территорией, идущему тропа на каждом своем повороте преподносит в виде далей, смотровых площадок, просторов и панорам, подобно тому как командир размещает солдат на передовой.

Просто поразительно: эти бездельники пользуются моим гостеприимством как чем-то само собой разумеющимся. День за днем они стадами проходят через мою гостиницу, как будто у меня тут курорт, будто я, единственная владелица «Фонды Франки», рождена, чтобы их обслуживать. В последнее время стало хуже, хоть полиция и заверяет меня, что рано или поздно положит этому конец. Недавно заходил сержант Консуэло и сказал, что решительно взялся за «проблему беженцев», как он это называет, правда я не очень-то ему верю. (От него разило спиртным, и он все время забывал, как меня зовут.)

Слов нет, насколько неотесанны эти люди. Я пытаюсь убедить себя в том, что по-другому они просто не умеют. Все дело в воспитании. Они не знают (или им наплевать), что отец мой был членом городского совета Ниццы, что он изучал право и бухгалтерское дело в Парижском университете. Как сейчас вижу его, моего дорогого папу, в расстегнутом темно-синем жилете в тонкую полоску, упругие пластинки убраны из углов воротника, ноги в носках лежат на оттоманке с бархатной обивкой, он читает газету или роман Анатоля Франса. В наши дни редко встретишь мужчину такого калибра, как мой отец. Нынешние мужчины лишены чувства гражданской гордости, долг для них – пустой звук. Им бы все посмеиваться да над всем глумиться. Может, они и не виноваты, ведь наша культура вон куда катится. Но кто виноват? Кто-то ведь должен нести за это ответственность.

У нас была большая светлая квартира на авеню Виктора Гюго с двумя спальнями для прислуги. Летом дом защищали от зноя громадные платаны, по соседству у торговца можно было купить теплые каштаны, по тротуару, кружась облачками, неслись желтеющие листья. Мои сестры и я одевались в платья, пошитые в Париже – почти все у Chanteque , где обшивалась наша мать. Мы ели швейцарский шоколад, учились играть на альте и танцевать. Два раза мы подолгу отдыхали у дальнего родственника в Безансоне. Крепость этого города-жемчужины, образ его неприступности, до сих пор стоит у меня перед глазами.

В конце двадцатых годов, к нашему несчастью, отец почти полностью потерял свое состояние. Однажды я попыталась выспросить у него, что случилось, но он сказал: «Маленьким девочкам в финансах не разобраться». Боюсь, он не умел лавировать во власти, а политику без этого не обойтись. В то время в Ницце процветали интриги и клевета самого низкого пошиба, в городских верхах всюду засели мошенники. Отца обвинили в растрате и привлекли к суду. Один из его так называемых друзей наговорил о нем всяких гадостей, но дело в конце концов прекратили. Конечно, оно оказалось сфабрикованным. Но отец так и не оправился от позора (история попала на первые полосы местных газет). Положение стало еще хуже, когда вскоре его ценные бумаги на парижской бирже поглотил водоворот мирового экономического краха: к 1930 году они уже ничего не стоили.