Евгений Алёхин - Рутина

Оксана подсвечивала.

– Скажи что-нибудь.

– Толик был хорошей крысой дегу. Один раз он прокусил мне палец, когда я разнимал их с его другом Габликом. Потом он заболел и умер. Прожил он на этом свете полтора года. В следующей жизни, возможно, он поднимется на ступень выше, станет собакой, человеком, а может быть, даже социальной сетью.

– Что за бред? – Оксана засмеялась, но я слышал всхлипы.

– Прости. У меня есть теория, что социальные сети – это следующее, после человека, на лестнице эволюции создание. То, что в пищевой цепочке выше нас.

– Копай давай, – она протянула мне коньяку.

Глотнул, меня замутило. Не пил коньяка с тех пор, как мы с Лидой друг друга обоссали. Воспоминание всплыло и опошлило мое горе. Я принялся копать лопаткой. Завоняло говном. От вкуса коньяка и запаха я немного блеванул рядом с выкопанной могилкой.

– Ты чего, родной? – спросила Оксана. – Ой, ты чего блюешь-то, хахаль мой?

– Подсвети сюда, пожалуйста.

Я испачкал правую кисть в дерьме. Воняло очень сильно, наверное, говно человека, а не собаки. Вспомнил, как мы с Сигитой хоронили щенка четыре года назад, вот так время пролетело – снова я гробовщик.

– Ладно, клади его. Я поищу лужу поглубже.

– Лопатку тоже помой.

«За дело! Городу нужен новый глава!» и баннер с отрывным числом «До выборов осталось (58) дней» встречали на входе в штаб. Можно было пить чай, воду из кулера, есть печенье, даже ходить за пивом. Ничего не возбранялось, кроме одного – сидеть «вконтакте». Хотя там тоже приходилось вести один паблик, но на всякий случай жена начальника все равно меня ругала. Я дописывал очередной текст, кидал флешку в Ашота, сидевшего напротив, он правил ошибки и пускал в работу.

– Теперь пиши от ЛДПР, – говорил Ашот.

– Не могу, брат. Могу только от КПРФ. А еще давай грязи на Плешакова.

– Хитренький, это я сам хочу.

Так мы переругивались, но все равно от лица ЛДПР я ничего ни разу не написал. Я понимал, что это просто этикетки, одно и то же говно под разной вывеской, но зачем-то топил за какие-то лицемерные принципы.

– Пойми, я коммунист, Ашот. Я ненавижу частную собственность, а мой друг Михаил Енотов вообще говорит, что поэт не может быть либералом. Поэтому я должен писать от лица коммунистов!

Он сдавался. Я начинал выдавливать из башки, как бесконечный прыщ, очередной бесполезный наполнитель сети и листовок: «Дорогие жители города! Партия власти называет себя Партией Реальных дел, но мы, народ, прозвали их партией Жуликов и Воров…»

В это время Ашот бомбил: «Друзья! Я, Алферьев Игорь Игнатьевич, кандидат от ЛДПР, призываю вас обязательно прийти на выборы. Жулики и воры думают, что им все сойдет…»

Когда я дописывал, сразу врубал «вконтакте» и начинал с кем-нибудь переписываться. Жена начальника жаловалась Ашоту, наконец он не выдержал и вывел меня покурить на крыльцо.

– Пожалуйста! Не забывай, сколько нам платят! Платят нам не за работу, а за облизанные жопы, ты же понимаешь.

– Я лижу их, когда пишу эту ахинею. Знаешь, как стиль быстро портится? Как тупеешь от такой ежедневной работы?

– Да знаю я это все. За месяц ни одного рассказа не написал. Хочешь уволиться?

– Может быть.

– Давай, хуярь. Меня уже Елена Михайловна задрочила тобой.

– Так покажи ей мои статьи. Скажи, что я работаю больше всех.

– Да ей это не надо. Приди в себя, просто не открывай ничего, кроме ворда.

Мне очень хотелось посмотреть, чем все закончится. И я взял себя в руки, ладно, сказал я. На работе буду открывать только ворд. Этих денег мне хватит, чтобы оплатить квартиру на полгода. Оксана уже взяла путевку в Таиланд. Так что я проглатываю свою гордость. Я пошел в туалет и хорошенько выдрочился, представляя, как шпилю в зад жену начальника. При этом ноги прилипали к плитке, лютое моющее средство разжижило подошву, обувь моя медленно таяла. Когда вышел из толчка, направился к жене начальника. Представляя ее, измученную сексом, я сказал:

– Ашот со мной поговорил. Я прошу меня извинить, Елена Михайловна. Постараюсь работать еще лучше.

Она внимательно посмотрела мне в глаза. Не увидела ли там чего? Например, свое голое отражение? Жаркая скачка, растрепанные волосы, капли пота, белые хлопья у себя на щеках.

– Садись. Я тебя слышу.

Я сел. Что ж, ворд так ворд. Я решил так: сколько бы работы ни было, каждый день, раз уж у меня нет выходных, я буду писать новую книгу. Вдохновившись мемуарами Стивена Кинга, подобрал для себя ритм: тысяча слов в день. Так, благодаря жене начальника, я впервые стал «профессиональным писателем». Я звонил Маевскому и говорил, что книга продвигается. Мы придумали, что начнем издавать книги на лейбле «Ил-music», где до этого Маевский напечатал диски макулатуры и ночных грузчиков . Он подыскивал типографию в Казани и деньги на тираж. Скинемся, сказал я. После этого сама работа больше не имела смысла. Я писал сорок минут повесть «Камерная музыка», а потом тратил двадцать минут, чтобы быстренько отписаться от Ашота. Наш третий штатный писатель Игорь так и сидел в углу, кажется, целый месяц он писал биографию кандидата. Мы его особо не дергали, пупса. Жизнь закипала, агитаторы вокзальными толпами околачивались в офисе, им надо было платить небольшие деньги, инструктировать их. Иногда избиратели приходили с жалобами и просьбами. Надо было наливать им чай, выслушивать, а потом забывать этот бред. Бабушки, бабушки, бабушки. Звонили, встречали на крыльце и в столовой. Но я писал «Камерную музыку», историю своей группы – макулатуры , чтобы продавать эту книгу на концертах. Поэтому все стало легче. Я был так окрылен, что у меня получается, что перестал думать о бабах и о том, что работаю в одном из сатанинских филиалов за бешеные деньги. Повесть была очень плоха, но я не понимал этого.