Инга Кузнецова - Промежуток

Объявленная официально смерть поэзии и утрата товарищей сегодня сблизили и объединили нас, таких разных. Каждый по-своему, мы чувствуем себя последними атлантами, недавними жителями искусственно затопленного материка. Мы свидетельствуем о нем – хотя каждый знает, что не в наших силах противостоять государственному варварству. Не в наших силах противостоять грубой истории, навязанной всем. Но мы все равно не можем сдаться. Потому что виден предел. Наш материк уходит под воду, а мы остаемся. Мы не успели выработать жабры, наша эволюция запоздала. Поэтический материк, поэтическое отечество, прощай. Мы движемся по чуждой, опасной земле, которую невозможно назвать родиной. Наша настоящая родина тонет в воде, к которой скоро подмешается кровь. Мы движемся навстречу неизбежному.

На Центральной площади нас поджидают берсерки в противогазах. Абсурдный текст Метафизика, отсутствующего среди нас (так же, как Княжев, Инга, Дарт и другие – живые или мертвые), – текст, который смелой рукой написала на транспаранте пожилая читательница, учительница русского языка; текст, который до сих пор вызывал у меня лишь раздражение видимой произвольностью образов, вдруг впервые проступил как внятность, и я на мгновенье даже перестал думать о том, что нас ждет впереди:

слезоточивый газ отечества

сквозь видимые миру слезы

вдыхает землемер без отчества

а кто-то ждет условной прозы

приобнимая знак березы

когда деревья были длинными

когда рубились топорами

мы тоже были за былинами

росу курили а порами

дружили с сакурами в раме

когда б варилось в чистом космосе

родного дедушки платона

все что взорвется в нашем уксусе

китовом узусе планктона

кричали б ниже на полтона

о чем я други о сближении

и разбегании галактик

не называйте поражение

одной из эффективных практик

«вставайте труп подпишем актик»

Мы останавливаемся. Танковые дула глядят изо всех боковых улиц. Вот и начинается газовая а…

– Алло.

– Алло.

– Это Даня.

– Привет. Я тебя узнала.

– Соня, ты идешь гулять?

– Мне нельзя. Бабушка куда-то ушла.

– И что она сказала?

– Она сказала: «Доброе утро. Блинчики на столе. Я накрыла их полотенцем».

– А что еще?

– Я не помню.

– Ну же, Соня!

– Еще она, кажется, сказала: «Варенье в вазочке. Только не ешь все, а то будет идиотез».

– А что это такое?

– Ну, это такое страшное заболевание. Когда становятся идиотами.

– Может быть, тебе вообще не пробовать это варенье?

– Ну, немножко можно.

– А когда ты пойдешь гулять?

– Когда бабушка вернется.

– А она сказала когда?

– Сказала. «Я вернусь к обеду. Если меня не будет слишком долго, звони тете Кате».

– Жалко.

– Жалко.

– Можно, я к тебе спущусь?

– А бабушка велела никому не открывать.

– Даже мне?

– Никому. Кроме тети Кати.

– Но почему только ей?

– Она отвезет меня к маме, если с бабушкой что-то случится.

– И ты уже не вернешься?

– Нет. Я буду готовиться к школе.

– А мама? Почему она сама не приедет за тобой?

– Ее не отпускают с работы.

– А кем она работает?

– Я не знаю точно. Она недавно устроилась. – Куда?

– Мне страшно тебе говорить. Кажется, в тюрьму.

– А вдруг она там не работает, а… сидит?

– Не говори так. Я за нее боюсь.

– Но ведь она не преступница?

– Ты что?! Она же мама!

– Ты скучаешь по ней?

– …

– Не плачь, Соня. Залезь на подоконник на кухне, открой форточку и жди. Я тебе сейчас на веревочке что-нибудь спущу.

– Мне страшно. Лучше ты. Приходи скорей.

– Тебе же нельзя открывать?

– Ну и что.

– Я сейчас.

Нам просто нужна была подработка на лето. Сами понимаете, мы еще школьники, и работу охранника там или бармена нам никто не захочет доверить (были случаи, когда несовершеннолетние устраивались нелегально и вроде бы справлялись – со смешиванием коктейлей там и т. п., но спивались за лето). Окучивать кусты и стричь траву – ну, эта фигня для девочек. За это платят копейки.

А что еще остается? Расклейка объявлений? Мытье тачек? Мы «проходили» это в начальной школе, уже не айс. Разгружать буханки на хлебозаводе? Тупой механический труд, который давно должны были взять на себя роботы. А мы не роботы и не дети. Нам хочется чего-то острого. Остросюжетного.