Теперь надо писать книгу о самом Станиславе Борисовиче. Он человек, сам себя сделавший. Абсолютный интеллигент, вышедший из простой, бедной семьи. Самородок. Это про литературоведа как-то трудно представить. Совершенно не конъюнктурный. А это уже с критиком как-то не вяжется. И – Друг. Именно так, с большой буквы.
Благодаря тому, что Станислав Борисович умел дружить на полную катушку, он не был одиноким. А одиночество после смерти самого близкого ему человека – жены Али – казалось для него неизбежным. Детей у них не было. Аля осталась для Станислава Борисовича единственной. Все последние годы его спасала только дружба.
Станислав Борисович не вникал в проблемы друзей, а сопереживал их переживаниям. Я это очень хорошо знаю по себе. Не буду выдавать интимного. Скажу одно: он беспокоился за меня так подробно, как за сына, и всегда обнимал при встрече и расставании. Чуть ли не каждый день звонил на мой мобильник, интересуясь моим местоположением и настроением души и ума. А я иногда звонил ему и с прямой корыстью: как в справочное бюро Русской Литературы, ну и новый стишок прочитать.
Собеседником Станислав Борисович был блестящим, умел думать и додумывать при тебе. Вот, например, одна из его мыслей, при мне родившихся. Сравнивая наши последние времена с предыдущими, Рассадин сказал примерно так: «Все-таки цинизм хуже лицемерия, потому что лицемерие, нарушая норму, все-таки исходит из ее наличия, а цинизм норму вообще не знает и не хочет знать». Мне эта мысль с каждым годом кажется все более глубокой.
Людей, умеющих думать, вообще немного, а думать вслух – и вовсе единицы, и те в основном уже далече… Прощай, Станислав Борисыч!
Мои собеседники
Ушли мои собеседники.
Слишком уже далеко.
Не докричусь до них, бедненький,
зато дозвонюсь легко.
– Здрасте… Андрей Андреича…
И – слабый шепот в ответ.
– Простите… Не слышу…
Неуча
простит он, но звука нет.
– Здравствуйте, Юрий Федорыч!..
В ответ: бу-бу-бу, му-му.
И перебьет нас очередь
из позвонивших ему.
А Станислав Борисыч сам,
знаю, вот-вот позвонит.
Но отвечаю другим голосам:
сплошь не ко мне – по делишкам-делам.
А он набирает, ворчит –
никак не прорвется к нам.
…Станислав Борисович позвонил мне и в тот день, когда умер мой отец. Он был потрясен этим известием, хотя лично моего отца не знал – только по моим рассказам. Были они почти ровесники. А через две недели не стало самого Станислава Борисовича. От этого двойного удара я долго оправляюсь. И вроде бы глупое по отношению к уже старенькому мальчику слово «сиротство» кажется мне вполне уместным, даже не стыдным…
Стихи об отце и сыне
* * *
На стол меня ставивший,
чтоб целовать мои пятки, –
в том времени стаявшем,
скрывшемся без оглядки,
на том конце ниточки
с блестками памяти детской –
в тенистой теннисочке
тот еще юный отец мой…
Что ж это такое?! –
тебе я вернуть не умею
все то дорогое,
что ты отдавал, не жалея.
И я не жалею. Пока.
Я потом пожалею.
* * *
Из шеи моей выдувал клеща,
никогда не давал леща.
Зато на мой крючок пескаря
насаживал, когда я
был еще слишком мал,
чтоб сам хоть что-то поймал.
С тех пор никогда уже не ловил
ни пескарей, ни клещей,
а на крючке многократно был
в силу порядка вещей.
И никого со мной рядом нет,
кто мог бы леща… но не дал.
И стал мне темней этот белый свет.
Темнее, чем ожидал.
* * *
Он просто уехал в командировку
и мне привезет оттуда
игрушку, сказку, на вырост обновку –
рад им, как празднику, буду.
И нынче, когда появится ночью
и даже меня не разбудит,
все ж под подушкой оставит звоночек –
про жизнь, что за смертью будет.
* * *
У моего отца не было вольницы –
типа гаражика лодочного на бережке
и возможности выпить горькую от бессонницы –
той, что от сна бесконечного на волоске.
У моего отца не было сына правильного,
чтобы пришел как надо и потолковал.
И потом у него не было оружия табельного,
чтоб исцелиться, когда свою боль скрывал.
* * *
Как правильно мой поступил отец,
что вовремя умер: не рано,
не поздно. Какой же он молодец:
ушел, как звезда экрана, –
пока еще помнят. Лежал в гробу
библейски-красивый, твердый.
И мне, закусывающему губу,
что надо сказал и мертвый.
Читать дальше