Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Дед вернулся в комнаты, не спеша надел костюм, долго примерял галстук, пыхтел, пытаясь поставить его ровно посередине. Не получалось. Медали звенели и разбудили бабку.

— Куда ты ни свет ни заря! Семь часов еще, — громко сказала бабка из дальней комнаты.

— Семь двадцать пять, — поправил дед, — лежи… Мое дело.

— Ое-е-е-е-ей, — пробурчала бабка, — дело! Курям посыпь…

— На дворе праздник, а она с курями! Эха-ха!

Дед строго осмотрел себя с головы до ног, открыл комод, взял десять рублей двумя пятерками, потом одну отложил и закрыл комод. На веранде дед снял со специального гвоздика подковку, пристегнул ее на конец деревянной липовой ноги, протеза, и вышел во двор.

Эти подковки он делал сам. Брал кружок листовой стали, вырубал по радиусу шестью просечками, три усика загибал в одну сторону, три — в другую. Одни крепились к «ноге», другие — в землю. Вот тебе и нехитрое приспособление от грязюки или гололеда. Такие подковки он сделал Михалычу и Трофиму Сотникову, такому же инвалиду, как и они с Михалычем.

Девятого мая они втроем встречались на базарной площади. «После зимней спячки», — говорил Михалыч. Раньше, когда были помоложе, они все вместе ездили на Узловую получать протезы и полагающуюся для инвалидов обувь, войлочные и шерстяные мягкие шапочки, прокладки, чтобы культю не растирать в кровь о протезы.

Дед Степан выпустил кур, насыпал зерна, стал ждать Михалыча. Пора бы уж ему…

Дед Степан не пил, не курил и матом не ругался. Со всех сторон хороший. Михалыч попивал. Михалыч, куда ни ткни, везде с недостатком, везде трещинку найдешь. А вот любят его. Деда Степана сторонились. Сумрачно с ним. Тяжело. У деда Степана характер. Конечно, оно проще, как Михалыч, балаболкой — языком месить! Дед Степан не такой, терпеть не может пустопорожних слов, дело уважает. Дом его, двор — как картинки, хоть по телевизору показывай. Во дворе у него проложены кирпичные тропинки, катух, гараж, летняя кухня на хорошем добротном цементном фундаменте. Дом прокрашен свежей зеленой краской, ворота и забор основательные, калитка с секретом. Просто так к нему во двор не попадешь. Надо знать, что на месте, где обыкновенно во всех калитках втыкается ключ, у него секрет. Если чуть подальше в скважину просунуть палец — металлический усик. Нажал на этот усик, и калитка открывается. На Народной все знают про этот усик, и дело не в усике, а в том, что родилась задумка у деда Степана, бился он целый год, долбил внутри калитку — и все-таки сделал! И сараи, и гараж, и балалайка, что он подарил Трофиму Сотникову, сделаны его руками.

Михалыч — другое. Тот весь дома, среди ребятни. Сказки рассказывает, песни поет. Бывало, подходил к его дому дед Степан и еще издалека слышал: «Эй! Ширлих-мирлих-ширманирлих! Ширматыркин мурмуркин! Ко мне — шатия-братия!» И бежала к нему со всех ног его «шатия-братия»! У деда Степана тишина, и только куры в жаркой сонной одури по кирпичным тропинкам лапами скребут. И внешне они с Михалычем не схожи. Дед Степан кряжистый, тяжеловатый на разворот. Михалыч маленький и вертлявый. А вот с детьми у них — все наоборот.

У деда Степана сын задерганный, с плохим зрением, с каким-то дурноватым смешком. У Михалыча — один другого умнее да лучше, внучки волоокие да степенные, все как одна — нарасхват. Порода. И откуда взялась?

— Эха-ха, — дед Степан вышел за ворота.

Сверху по Народной бежали ручьи. Возле его двора ручьи отворачивали в сторону — тут он ссыпал три машины песку, и получалось, что жил на песчаном пригорке. Грязи возле ворот не было. И людей почти никогда. Что ж…

Дед вернулся в дом, взял тихо, чтобы не разбудить бабку, оставленные пять рублей из комода. На всякий случай. Михалыч разгуляется, а денег у него вечно нет. Ну, и дед Степан, как всегда на праздник, купит бутылочку, зайдут после базара, посидят вон под вишней, погутарят. А если не привести его, он возле пивной с какими-нибудь забулдыгами остаться может.

Хлопнула калитка с секретом, и вошел Михалыч. Дед Степан повел его в летнюю кухню кормить куриным бульоном. Михалыч часто столуется у деда Степана. Мотька вкусно готовит, да и скучно им двоим. Глядишь, то вечерять приходит, то в обедах «случайно» заглядывает. У него и тарелка здесь, и ложка.

— Подкрепиться перед таким рывком — первое дело, — говорил дед Степан, разливая куриный бульон. — Дорога — не ближний свет. Ты вон гля: кожа да кости, еще не дойдешь. Повалишься где-нибудь под забор, что мне делать с тобой? Такая, брат, история.