Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Мы смотрим друг на друга. Я на Левку. Левка на меня. Мне почему-то становится смешно. Я говорю, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос:

— И ты приехал, чтобы выпустить меня со скамейки запасных?

— Да, — неожиданно улыбнувшись, говорит Левка. — Свисток уже был. Входи.

— И ты мне опять кидаешь вразрез?

— О чем разговор! Конечно! И ты выходишь один на один с пустым кольцом!

— Один на один? А Макарычев?

— Ну что такое для тебя Макарычев? С твоими-то данными: 192 сантиметра и прыгучесть, как у пантеры! Обведи его и положи как хочешь! Можешь даже двумя руками сверху, со скрипом!

— Я хочу «крюком»!

— Можешь даже с полуповорота из-за спины! Как великий Чемберлен!

— Можно я закурю? — не выдерживаю я. — Черт с ним, с этим твоим «No smoking!». Можно?

— Ладно, кури. Что у тебя?

— «Прима».

— На, — Левка открывает бардачок и выбрасывает мне вишнево-алую, отливающую серебром пачку, — кури эти… А то… Потом обшивка воняет…

— И что потом?

— Ничего. Мне все равно… Тамара не любит. — Он щелкает зажигалкой, бросает ее вместе с пачкой обратно, с силой захлопывает бардачок, смотрит на проползающий за шлагбаумом тепловоз. Я затягиваюсь. Смотрю на вагоны, считаю. Сбиваюсь со счета. Длинная коричневая сигарета с приятным ароматом сгорает прямо на глазах, совсем как бикфордов шнур. Я смотрю на нее, она горит и приближается к пальцам. Звякают вагоны, проплывают поставленные друг на друга машины на платформах. Сигарета горит, уменьшается в размерах. Пепел падает мне на руку. Я смотрю на него. Он такой же, этот пепел, как и от моей вонючей «Примы». Точно такой же… Никакой разницы. Только длинный и тонкий.

— Но теперь так! Давай теперь без этих твоих вечных штучек! Без закидонов, пожалуйста! Все сантименты, всю лирику закончили, слюни вытерли, слюнявчики сняли и закинули подальше. Он мужик простой, он этого не любит. Он такой: да — да, нет — нет! Ясно?

Я смотрю на свои руки, на грязь под плохо остриженными ногтями, на шишку от карандаша на среднем пальце, на пепел, который высится прямо над этой шишкой, моей трудовой мозолью. Пепел падает, рассыпается серебристым пухом.

— Пепел… — говорю я. — Небось на пол здесь нельзя?

Левка молча перегибается через сиденье и открывает мне окно. Я отряхиваю руки, похлопывая друг о друга ладонями. Капли дождя падают на руки, прохладный ветер обдувает их. Последний вагон, болтаясь из стороны в сторону, медленно уплывает за лесопосадку. Дождь кончился. Остался один ветер. Светофор на шлагбауме еще продолжает мигать, а я все еще сижу, уставясь на наклеенное не по-нашему «No smoking!».

— Ну, пока… — говорю я. Шлагбаум поднимается, светофор мигать перестал. — Здесь рядом платформа электрички. Скажи Люсе: пусть не волнуется… Придумай что-нибудь.

И опять Левка смотрит на меня. А я на него. Проходят две секунды, потом еще две, потом еще. Проходит целая вечность. Грохот и шум, шелест и свист. И тишина. Прежде чем я говорю ему:

— За труды спасибо. Извини.

Я вытряхиваюсь на асфальт, с удовольствием потягиваюсь, и во всех суставах раздается треск. Я хлопаю дверцей, поднимаю воротник своей немодной рубашки и спокойно, даже чуть вразвалочку, иду восвояси. Воздух свежий и мокрый. Я с удовольствием дышу этим воздухом, вышагивая на платформу электрички. Я иду и опять вспоминаю, что где-то здесь когда-то давным-давно мы собирали с Люсей ягоды.

Писатель Козлов был родом из далекой и теперь заброшенной деревушки Криницы. Лет десять он жил в Криницах, потом работал в Райцентре, поехал учиться на Узловую и теперь уже жил в Москве. Впрочем, это было указано в его воспоминаниях и отражено в творчестве.

В Москве писатель Козлов женился и усыновил приемного сына гения. Сын действительно был выдающихся способностей, и даже райцентровская газета «Призыв» перепечатала статью из центральной прессы. Статья называлась: «Кто они — Козловы?» В ней говорилось о феноменальных способностях Козлова-младшего, который в четыре года написал первый квинтет, а в семь стал лауреатом конкурса. Мальчик был нелюдим и, как вскользь указывалось в статье, с «характером».

Сейчас сын Козлова учился в консерватории и писал авангардистскую музыку для ударных. В центральной прессе статья называлась «Мальчик и барабан». Мать мальчика, жена Козлова, была поэтессой, Козлов-старший писал пьесы. Здесь, в Райцентре, он написал первую свою пьесу, которая называлась «Криницы» и поведывала о детских годах Козлова, о маленькой степной деревушке и крестьянской жизни среди солончаков. Тридцать лет назад пьеса прошла с огромным успехом, была поставлена во многих театрах страны, но премьера состоялась здесь, в Райцентре, на родине Козлова.