Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Юля поджарила картошку, и они сели обедать. Алик разлил пиво, сказал длинный торжественный тост, и они чокнулись. Выпили, плотно поели и, как всегда, завалились в постель. И только вечером, когда вышли на прогулку, Алик поведал ей, что встреча с маклером назначена на завтра в одном из ресторанов парка культуры. Почему там? Он не знает. Потому что этот маклер, по-видимому, или работает где-то поблизости, или все это конспирация.

Когда он произносил слово «конспирация», Юле хотелось смеяться громко, от души. Из всего рассказа она скоро поняла, что его, Алика, просто показали маклеру, и тот посмотрел, стоит ли связываться с ним. И сразу же, на всякий случай, потребовал задаток: тогда якобы станет заниматься делами и, может быть, приведет «продавца». Алик уже свободно жонглировал словами. Он лихо произносил «продавец», «покупатель». Тысяча задатка у него называлась «штукой», деньги превратились в «бабки».

Случайно взглянув на часы, он вскрикнул. Вспомнил, что буфет закрывается через четверть часа, и побежал за пивом еще.

Юля вернулась домой одна. И опять сидела на кровати и ждала Алика. И опять был звук. Но теперь в памяти всплыл тот холм, мимо которого она проезжала три года подряд. И разбитая заброшенная церквушка на ней, древние могилы за зеленой оградкой. И мальчишки, бегающие внизу, под горой. И снега, снега, на всех необъятных глазом пространствах, до рези в глазах, до вспышек. До боли в голове, во всем теле, в самых кончиках пальцев от этой красоты, внезапно появляющейся на огромном древнем холме. И от той красоты нет спасения. И смотришь, смотришь не отрывая глаз, пока электричка делает, как бы специально, полукруг, огибая холм, и посылает с высокой насыпи вдаль резкий свисток, как выкрик, как вскрик. И стоит красота, медленно поворачиваясь в лучах заходящего солнца, распахнув выбитые проемы окон в колокольнях ветрам и снегам, стоит, подняв колокольни, как руки, вверх, навстречу солнцу.

Алик опять принес ставридки холодного копчения, мелко нарезал, сложил на тарелочку, взял по случаю особого торжественного вечера у Клавдии Титовны кувшин и два бокала к нему. Он элегантно, как в приличном пивбаре, разлил пиво по двум бокалам богемского стекла и поднял тост за новую жизнь. Она только начинается, эта жизнь! Им ведь еще нет тридцати! Впереди у них горы и горы несвершенных дел! И вот сейчас, стоя, так сказать, на перепутье, пройдя через испытания, через огонь, воду и медные трубы, они оба могут спокойно и с чистой совестью сказать — они выдержали это испытание!

Он был великолепен, он был прекрасен в своих фантазиях на тему его и ее жизни. Он был целым социальным явлением говорунов, преобразователей и реформаторов на словах.

Она кивала и смотрела телевизор. Алик выговаривался, как обычно, после недели работы и молчания. После недели общения с Клавдией Титовной. Юля, как всегда, слушала его и смотрела телевизор, взятый напрокат. А на экране народные певцы и танцоры, участники художественной самодеятельности час с лишним пели и плясали одновременно. Они били ногами в пол, водили хороводы, водили по сцене человека, наряженного в шкуру медведя, прыгали, приседали, пробегали друг за другом из кулисы в кулису. Час с лишним, под фонограмму, записанную когда-то давным-давно. Потом, измочаленные, поклонились, сорвали шквал аплодисментов и опять на бис пели, плясали, таскали за цепи человека в шкуре. И опять кланялись, долго и с удовольствием.

Рядом с телевизором, на этажерке, высился тот самый пухлый сброшюрованный перевод. На нем лежал оригинал, французский детектив. На обложке детектива латинским шрифтом, с кровавыми буквами по диагонали, было написано что-то зловещее и ужасное. Буквы изогнулись и вцепились в обложку бестселлера, как ржавые гвозди. Если долго смотреть на эти буквы, становилось тоскливо и не по себе. Хотелось пойти на улицу и кого-нибудь кокнуть. А чтобы не ходить далеко и на мороз, пойти и повесить Клавдию Титовну. На ее французском парике.

На этой же обложке, фоном, ко лбу человека был приставлен ствол огромного, больше головы, пистолета. И ужас застыл в глазах несчастного. Он свел глаза к переносице, мучительно соображая: войдет пуля ему в лоб или не войдет? А если войдет, то когда?!

За окном, на ветру, болталось мерзлое белье, в стаканах уютно пенилось пиво, в глазах у Алика стояла истома и удовлетворение: все будет хорошо. Взгляд его блуждал с телевизора на Юлю. Экран освещал ее, тонкую, хрупкую. Все будет хорошо. Она родит ему двоих детей, у них будет хорошая трехкомнатная квартира, в центре, с видом на парк, на южную сторону. И мама потом станет жить вместе с ними, и ее мама, потом… И все будет вращаться вокруг него, а он будет работать…