Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

В то лето с ней и случилось. Был очередной взяток. Понаехало народу. Откачали мед. Почти три дня возились, уматываясь до потери пульса; качка меда — дело тяжелое. Пятницу, субботу, воскресенье работали, все работали, кто больше, кто меньше.

Кравцовы завидовали, как водится, Палычу. Завидовать завидовали, но ульев не увеличивали и делом, фактически, не занимались.

Под вечер того самого рокового воскресенья откачал наконец и Палыч. С помощью Гришки и Гришкиного отца откачал за обещанную, естественно, мзду.

Сели в тени, в посадке, вечерять. После длительного медосбора пчелы, выяснив, что меда, который они тащили днями, неделями напролет, не стало, — растерялись.

Есть семьи, которые называют кавказскими, эти пчелы помельче и характером злые. Они обычно после выкачки меда становятся бешеными.

Сели вечерять, Альфа крутилась тут же, Кравцов был уже пьяный, подплакивал. Дело шло опять к извинениям перед ней, Альфой, а значит, и к усиленному пиханию в ее пасть пирожков, сала, хлеба с каймаком, с обязательными вздохами:

— Это я, милая, я, я во всем виноват… На, милая, на, на, ешь. Запасайся на зиму. У каких еще сволочей придется жить тебе, горемыка!

Кравцов потянулся было к стакану, там было пусто. И тогда он спросил у такого же, как и он, пьяного сына, взглядом спросил, движением головы кинул ему отеческий призыв:

— Где?

— Хватит, — серьезно ответил Кравцову сын, навалившись толстым брюхом на маленький степной столик. Он жевал то же самое сало, которое Кравцов-отец стравливал собаке.

— Действительно… ваш сын прав… — пропела жена Палыча. — Хватит вам…

Отец не послушался сына и стал просить, канючить, начал потом изощренно портить всем настроение, зная, что водка еще есть, но спрятали. И сын не выдержал. Вскричал, размахивая руками, кидая в отца ключи:

— На, на, иди! Под сиденьем лежат две бутылки! Бери, пей! Залейся! Надоел!

Кравцов пошел к грузовику, открыл дверь ключом и достал конечно же обе бутылки. Вторую взял в руки, понес вроде бы к ним, но по дороге стал пихать бутылку под улей, под самую злую кавказскую семью.

Пьяный Кравцов дохнул перегаром на леток, а водки пчелы не переносят так же, как и дыма. Но если от дыма пчелы убегают, то на запах водки и лука кидаются. Кравцов, нагнувшись, сразу же получил щелчок прямо в пьяную рожу. Альфа крутилась рядом. Она еще не изведала, что такое разъяренные пчелы…

Тогда ее укусила одна пчела, другая… Кравцова кусали тоже. И он, ойкая, побежал к будке. Пчелы увязались за Альфой. Рой кинулся на нее. Она кубарем завертелась, выгрызая из шерсти жужжащие, вертлявые точечки. И понеслась по степи, падая, кувыркаясь, воя, умоляя о пощаде. Но пощады ей не было.

И опять виноваты были люди. Думали тогда — подохнет. Распухшая Альфа лежала в лесопосадке, пыталась встать, проползти, но заслышав — или ей уже казалось — жужжащий звук, визжала тихо, словно плакала, рождая в Гришке какие-то отблески жалости. Отблески, потому что не знал, не научили его, как это — чувствовать чужую боль как свою.

На следующий день Кравцов-отец и Кравцов-сын, проспавшись и глянув на часы, выяснили, что на улице понедельник и сын уже как два часа вовсю «перевозит» для нужд народного хозяйства глину и песок. Кравцовы уехали, даже и не вспомнив про Альфу. Потом уехал Палыч. Жене его надо было на работу. Во вторую смену. Палыч с женой Уголовный кодекс соблюдали и в мелкие противоречия с государством по поводу трудового законодательства не вступали. Жена Палыча числилась продавцом киоска, с дорогим для мужских сердец словом «Пиво». Он сам — инструктором по плаванию в школе, где еще не было бассейна, но вот-вот… Словом, уехали и они.

Остались на пасеке Гришкин отец и Гришка. Альфа ползала по лесопосадке, грызла травки, на что отец мудро сказал Гришке, чтобы тот не трогал ее, потому что если она найдет, что ищет, то выживет. И она нашла. И выжила.

Но теперь часто стало ей вступать что-то в голову, Альфа носилась по степи как угорелая, кидалась на поезда, кидалась на красные в ночи тормозные фары машин, может быть, перепуганная той теменью и пустотой, когда ее бросили в первый раз.

Однажды Палыч, подъезжая к пасеке, случайно взглянул в сторону своры собак, удивился, затормозил:

— Да это же Альфа, смотри!

И жена, чванливо поворачивая голову, полосуя жирную шею складочками, оглянулась. Среди десяти собак вертелась сучка. А кобели припадали перед ней на передние лапы, заигрывали… Каждую весну Альфа собирала такие хороводы кобелей и уводила так далеко в степь, что и стреляли в нее, и травили ее, и ничего не помогало… Но щеночков у Альфы не было.