Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Через два года рядом стояла еще одна пасека, и на ней тоже была собака. Альфа бегала к той собаке, может быть, они даже и дружили. Может быть. Но однажды Альфа прибежала к ней и увидела странное зрелище: рядом с той собакой копошилось что-то, и она это что-то прижимала к себе, подгребала под себя лапами, одновременно рыча в сторону Альфы, не подпуская ни на шаг. Это чрезвычайно удивило Альфу. Она села невдалеке, сидела присмирев, внимательно глядя на изменения, происшедшие с подругой. Альфа глядела на щенят, на подругу, на хозяев подруги… Да так ничего и не поняв, повернула и затрусила назад, поджав хвост, бочком, раздумывая: что же это такое случилось с ней?.. К тому времени она уже зимовала на разъезде, рядом, потому что пасечники считали ее своей только летом.

В первый раз, когда Кравцов «заболел» и больше не вернулся, осенью она оказалась ничьей. Тогда в конце августа погрузили на два грузовика ульи и стояли, покуривая, при свете зажженных фар. Все были в фуфайках, потому что упали ранние холода. Решали, что делать с собакой. Так ничего и не решили. Гришкин отец проявил малодушие. Жена, мол, не любит собак, а я — так мне все равно. Почему-то все не сговариваясь ждали тогда, что именно он возьмет Альфу к себе. И сын Кравцова, и Палыч, и жена Палыча, тоже участвовавшая неизменно во всех операциях по перевозке пчел. И когда Гришкин отец отказался, на секунду всем стало как-то неловко… Мол, что же это такое, вроде решили, а теперь он… Эх… И поглядывая искоса на собаку, виновато поглядывали, с сожалением.

— Ну, хыть пристрелитя! — взорвала молчание не слишком добрая жена Палыча. — Стоят, как эти… Поехали. Замерзла я…

И отошла, села в машину, развязывая им руки. Но ни у кого тогда те самые развязанные руки не поднялись. Пришла мысль. И пришла она конечно же Палычу. Он от природы был сообразительным человеком. Он придумал. Посадил ее в свой «москвичок», тогда у него был еще «москвичок», и к неудовольствию жены повез.

Он ехал первым, за ним катили грузовики. На разъезде Палыч открыл дверцу, спустил собаку на землю, погладил отечески, потрепал за ухом, как юннат-ветеран, член общества по охране природы. Прохрипел, чуть ли не смахивая слезу:

— Давай, давай… Беги во-о-о-он туда. Да не на меня гляди, а туда! — подпихнул Альфу под зад теплой, мягкой рукой.

И уехал. Поначалу Альфа бежала за грузовиками почти под самыми красными тормозными фонарями, так как грузовики ехали медленно. Потом, ничего не понимая, она стала останавливаться и нюхать воздух: что это? Куда она бежит? Потом, устав, окончательно остановилась посреди дороги и смотрела, как, урча, переваливаясь с борта на борт, грузовики скрылись за поворотом. И ее осенило. Она повернула и понеслась назад. Она пробежала мимо домишек на разъезде, перемахнула железнодорожные пути и припустила что было сил вдоль железной дороги на пасеку.

Прибежала. Уже светало. Вокруг были разбросаны забытые в темноте колышки, то тут, то там валялись гвозди, крючки, в посадке остался рукомойник и забытый таз. Как всегда, оттого, что шоферы спешили, подгоняли пасечников, что-нибудь забывалось. Брошенное хозяйство Альфа обнюхала тщательно. Окончательно сбитая с панталыку, обнюхала следы от сапог, следы от протекторов машин, брошенные бычки и отхаркнутые плевки. Все обнюхала. И, устроившись между двумя щитами, которые не уместились на грузовиках и были брошены, стала сторожить. Щиты были Кравцова. От них пахло хозяином.

Альфа сторожила тогда как настоящая сторожевая степная собака. Долго, до самых холодов, никого не подпускала к пасеке, а особенно тот самый выводок волков, который ближе к зиме наглел и наглел. Так бы и сожрали они ее, если бы случайно вдоль лесопосадки осенью не проезжал на велосипеде обходчик с разъезда. Спешившись, он решил глянуть, что там на месте пасеки? И только подошел к щитам, как был напуган тщедушного вида собакой, кидавшейся не на жизнь, а на смерть. Голодная, запаршивевшая, полусумасшедшая дворняга. Он ее забрал к себе. Так Альфа осталась жить на этом белом свете, осталась жить случайно, потому что люди тогда ночью, отъезжая с пасеки, решили, что жить ей незачем.

Та ночь, когда она прибежала назад, та осенняя звездная ночь, когда она металась по степи, не понимая, не вмещая в себя всего происшедшего, запомнилась ей. Ужасом одиночества. И никто не узнает, как заколотилась ее дворняжья душа, как металась та самая душа в поисках ответа: почему он ее бросил — хозяин? И как застывала скорбь в мечущихся собачьих глазах, когда вскидывалась она к темной пасти неба с белой полоской зубов — Млечного Пути. И только ненавистные ей поезда проносились мимо, мимо… С горы — быстро, весело. В гору — натужно и сердито. И она исправно кидалась на них, злобно чувствуя собачьей интуицией: никому-то она не нужна. А главное — она не нужна человеку.