Карин Альвтеген - Эффект бабочки [litres]

Это вовсе не означало, что мы перестанем общаться.

В тот вечер вся наша компания пошла отмечать мой успех в ресторан. Друзья переделали для меня текст шутливой рождественской песни про оленя, запряженного в упряжку Санта-Клауса и освещавшего ему путь замерзшей красной мордой – «Красномордый Рудольф». Из всей песенки помню только название – «Головастая Будиль» – и еще ощущение тепла на душе оттого, что они так ради меня постарались.

Подношу фотографию ближе к глазам, чтобы лучше рассмотреть лицо Хенке. Он улыбается на камеру, глаза щурятся на солнце, и волосы развеваются на ветру. Мой лучший друг студенческих лет, проведенных в Лунде. Я так и не смогла понять, что на самом деле он хочет большего, чем дружба. А как догадаться при полном отсутствии опыта в свои двадцать четыре года? Я все еще была девушкой. Двусмысленные взгляды и намеки я не улавливала и даже представить себе не могла, что мужчина может увидеть во мне нечто большее, чем я сама всегда вижу в зеркале. Конечно, я замечала, как Хенке старался сесть подле меня на вечеринках в пабе и лишний раз норовил пройти мимо, когда мы работали на раскопках, но мысль о том, что он мог быть в меня влюблен, никогда меня не посещала. Как и возможность самой в него влюбиться. Хенке был всегда такой веселый и предсказуемый. Эмоционально стабильный и готовый выручить в любой ситуации. По какой-то причине меня это совершенно не привлекало. Напротив, местами меня даже раздражала его забота. Хенке ставил меня в неудобное положение и сам выглядел нелепо, потому что одаривал меня тем, о чем я не просила.

Нет, я никогда не понимала его любви ко мне. До того вечера, когда стечение обстоятельств не отбросило меня в другую сторону.

К Сванте должен был приехать друг детства. Сами они давно уже не общались, но поездку в Лунд организовали их матери, дружившие между собой. Друг детства переживал депрессию после разрыва отношений, и ему надо было на некоторое время уехать из Стокгольма. Матери посчитали, что пары недель будет достаточно. Вся компания обещала Сванте помочь. Как и я, Сванте приехал в Лунд в поисках свободы, но от его мамы так просто было не отделаться: она звонила ему практически каждый день на общий телефон в коридоре студенческого общежития и раз в неделю присылала посылку с едой. Веселыми вечерами наша компания поглощала съестные припасы из посылки, с хохотом зачитывая инструкции по приготовлению: «Когда разогреешь форму в духовке, она станет горячей. Не обожгись!»

Я поняла, что не меня одну тяготили родители. Правда, причины у всех были разные.

Мы купили билеты на спектакль Лундского студенческого театра. Играли пьесу Дарио Фо. Нам было известно, что страдающий депрессией друг детства, помимо учебы на факультете изобразительного искусства Викской высшей народной школы, мечтал о карьере актера, поэтому мы решили, что театр прекрасно подойдет для первого вечера. Около шести мы с Хенке и другие наши друзья пришли к Сванте, чтобы поприветствовать гостя и составить им компанию. Когда мы зашли, друг детства отлучился в туалет, но Сванте мимикой показал нам, что гость оказался вполне приличным. Даже очень приятным. И вот, появился тот, о котором говорили. Вначале он как будто занервничал от нашего внезапного вторжения в комнату, но спустя мгновение улыбнулся и, обойдя всех по кругу, поздоровался с каждым за руку.

– Кристер. Кристер. Кристер.

Сколько раз я мысленно возвращалась к этой нашей первой встрече. Ощутила ли я тогда что-то особенное, испытала ли нечто сверхъестественное? Не могу припомнить, чтобы это было так. Я знала только, что ему плохо, и хотела помочь, улучшив его настроение.

После спектакля мы пошли в клуб Смоландского студенческого землячества. Я оказалась между Кристером и Хенке. Кто-то взял себе пиво, кто-то вино и, подняв бокалы, мы стали обсуждать пьесу. Больше всех высказывался Кристер. Возможно, он так расстарался, чтобы почувствовать себя увереннее в незнакомой обстановке. Кристер провел подробный критический анализ главной мужской роли, а потом и всей пьесы в целом.

– Я считаю, что нарративная структура сгубила попытку Дарио показать неразрывный союз трагика и комика. Повествование слишком фрагментарно, оно превращается в барьер на пути понимания публикой драматического контекста. Ведь пьеса – это наблюдение за ускользающей реальностью, а здесь реальность и вовсе исчезает из поля зрения.

– Точно! – воскликнул Хенке, поднимая кружку с пивом. – Я не мог бы выразить эту мысль лучше.