Карин Альвтеген - Эффект бабочки [litres]

Меня переполняло ожидание, я не могла отвести взгляда от красно-белого поплавка на водной глади. И вот произошло то, чего я так ждала, и почти в тот же момент клюнуло у дедушки. Он скомандовал мне подсекать, и в следующую секунду моя рыба болталась над поверхностью воды. Я одновременно ощутила гордость и испуг. Судорожно вцепилась в удилище, но ни за что не хотела дотрагиваться до рыбы, а дедушка тем временем вытаскивал свою.

– Кристер, возьми! – кричал он. – Помоги ей!

Помню, как меня удивила папина неуклюжесть. Это он-то, который все знал и умел, или, по крайней мере, говорил, что знает и умеет. Незамутненному взгляду шестилетнего ребенка сразу открылось то, что папа тоже боится дотрагиваться до трепыхающейся на мостках плотвы, и мое собственное отвращение тут же исчезло. Я хотела спасти папу от поражения, чтобы ему не было неловко перед дедушкой. Крепко схватив скользкое существо, я высвободила крючок, рассматривая капельку крови во рту у рыбки.

Дедушка бросил взгляд через плечо.

– Отпусти ее. Там есть нечего.

Я видела, как рыбка поплыла кверху брюшком у самой поверхности воды, а потом ожила и исчезла. Моя рука запачкалась слизью, которую я пыталась смыть. Дедушка насадил на крючки новых червей, но я уже больше не стремилась к тому, чтобы у меня клевало. Желание рыбачить испарилось. Мне больше не хотелось в чем-то превосходить отца.

Став старше, я часто вспоминала именно тот эпизод. Тогда я впервые заметила папину особенность, проливавшую свет на нечто большее. Он всячески старался это скрыть, но ему всегда не хватало определенных навыков. Тех, которые в его поколении передавались обычно от отца к сыну. Он не умел плотничать, менять поплавок в бачке унитаза, латать велосипедные камеры.

Снимать рыбу с крючка.

Папу вырастила бабушка. Насколько я понимаю, он никогда не видел своего отца. Время и обстоятельства его исчезновения – одна из многих семейных тайн. Однажды я спросила об этом бабушку. Надо полагать, лет мне было немного, потому что, будь я порассудительнее, предпочла бы промолчать.

– Почему у меня нет второго дедушки?

Первый и последний раз в жизни я коснулась этой темы. Мы сидели за обеденным столом, и, словно по мановению волшебной палочки, все застыли. Как и отец, бабушка делилась своим мнением с окружающими, глядя на них сверху вниз, и в этот раз мне дали понять, что я далеко перешла границу дозволенного.

– Ему хватило чести выплачивать мне достойное содержание, и это единственное, что тебе нужно знать о нем.

Потом обед продолжился, но за столом повисло уже совсем другое молчание. В скором времени отец встал из-за стола и вышел.

Бабушку со стороны отца я побаивалась. Она была противоположностью моей матери – привыкла доминировать и добиваться всего, что захочет. Даже отец перед ней пасовал. Бабушка владела магазином эксклюзивной дамской одежды и состояла во всяких художественных и театральных объединениях. До самого конца вела активный образ жизни. Она обычно звонила нам пару раз в неделю и не делала тайны из того, что хочет поговорить именно с сыном. Думаю, они были очень близки. Папа подолгу разговаривал с ней по телефону, и я изредка подслушивала их из соседней комнаты. Во время этих разговоров папин голос звучал непривычно – беззаботно и немного искусственно, он даже смеялся по-другому. Иногда мне хотелось, чтобы отец так же беседовал со мной и мамой.

Я никогда близко не общалась с бабушкой. Она умерла несколько лет назад, и на ее похоронах папа был безутешен. Мне это показалось немного странным. Его мать по-прежнему так много значила для него, что мы, оставшиеся в живых, не могли облегчить его утрату. И я помню, что задумалась тогда: был бы он так же расстроен, окажись в этом гробу я.

Я возвращаюсь домой. Внезапно понимаю, что жутко проголодалась. На площади Эстермальм спускаюсь в метро и по пути от станции до дома покупаю себе салат.

Беспокойство ожидает меня за дверью подъезда, и уже в лифте я принимаю решение отменить запрет на просмотр телевизора в выходные дни. Я подняла планку слишком высоко.

В квартире пахнет свежевымытым деревянным полом. Полагаю, это должно создавать ощущение домашнего уюта. На кухне вываливаю салат в тарелку, иду в гостиную и опускаюсь на диван. Потом словно куда-то проваливаюсь и, не понимая, что происходит, внезапно начинаю рыдать.

Тьма сгущается по ночам. Я проваливаюсь, лечу вниз. В конце концов, дохожу до состояния, когда мысли становятся прерывистыми. Путаными и противоречивыми. Наверное, кто-то назовет это страхом. А я – грустной растерянностью.