Богомил Нонев - Одежда — церемониальная

Позже и Минков, и Андрич говорили мне, что между ними возникла глубокая и волнующая дружба, сродни той, что существовала между двумя такими тонкими актерами, как Иван Димов и Раша Плаович. Минков и Андрич в чем-то были похожи. Оба были очень сдержанны, «аристократичны». Оба не любили говорить, ни хвалить свои произведения, ни осуждать работу братьев-писателей. Оба не любили делиться чувствами и переживаниями, не любили рассказывать, над чем работают и показывать, кто что о них писал.

Я и теперь не могу себе представить, о чем они разговаривали.

Но между ними было так много «внутренних мостов» (пожалуйста, запомните слово «мост»), что внешнее поведение, внешние признаки характеров здесь ничего не объяснят. Каждый в достаточной мере был существом общественным, чтобы преодолеть барьеры характера и выйти на широкий простор общей беседы, узнать и полюбить друг друга.

Я знаю, что в таких случаях менее всего идет речь о литературе, и подобные беседы выдумывают авторы мемуаров и биографических очерков. По крайней мере, я твердо уверен, что большинство моих лучших, самых близких друзей-писателей меньше всего любили говорить о литературе. Литература для них — зеркальный мир, в котором они видели себя и считали некрасивым делиться своими мыслями и находками и пояснять, что именно хотели они сказать и как именно следует понимать то или это. Это все равно, что вытащить на всеобщее обозрение любимую женщину со всеми ее достоинствами и недостатками; с ними живешь, но о них не говоришь. Потому же эти люди не любили интервью, в которых видели явную попытку самохвальства. А в нем они не нуждались, ибо знали, что их работа чего-то стоит, или просто потому, что были умными и воспитанными людьми.

Я могу только допустить, что разговор, который умели вести оба, спокойный, полный нескрываемой иронии к себе и людям, вещам и явлениям, мудрости, которая искала измерения человеческих ценностей, доверия к человеку и недоверия к площадной болтовне, — этот разговор создавал сердечные связи, перед которыми время бессильно. Только что кончилась война, до нее Андрич пережил испытание «мюнхенского периода» в роли посла в Берлине, Светослав Минков посмеивался над своей «высокой должностью» канцлера, то бишь заведующего хозяйственной частью представительства в Токио в годы войны. После его возвращения я случайно встретился с ним в Тырново, он исхудал, был истощен океанской сыростью, задумчив и молчалив.

Война для всех — и начинающих, и маститых писателей, — была адским котлом человеческих страданий, в котором рождалась надежда, что человек выстоит и найдет в себе силы создать новый, лучший мир. И чтобы довести сравнение до конца, и Светославу Минкову, и Иво Андричу в последующие годы пришлось пережить период некоего снисходительного отношения, в котором было не столько недоверия, сколько неоправданного высокомерия.

Я знаю, что Андрич, которого очень уважали, общества которого искали, не любил ходить по клубам, шумным собраниям и ресторанам. Он жил замкнуто, среди книг, воспоминаний и размышлений, повсюду сопровождавших его, как и жажда осуществить то, что писатель долгое время вынашивал в уме и воображении.

Я знаю, что Светослав Минков много лет вел изнурительную борьбу с алчным хозяином своей квартиры за комнатку, в которой работал над «Империей голода», и помочь было некому. Позднее он пережил и другие огорчения и окончательно замкнулся в себе; тут и сердце дало знать о себе, а нервы были уже расшатаны. Он хотел найти спокойствие в путешествиях и тихих беседах. «Маршал авансов», как прозвал его кто-то, может быть, и он сам, старался как-то устроить свой быт, чтобы доказать, что он может писать, и при этом неплохо.

Иначе было с Андричем. В одиночестве он нашел огромный, многопластовый и многолюдный мир, превратил его в художественные образы, расчленил плоды своего творческого видения во многих эпохах и характеристиках, и все это было объединено и подчинено одной личности.

Он не был не критичен, а просто спокойно мудр. Укоры истории у него превращались в тонкую мысль, анализ явлений не становился манифестом или лозунгом, а вбирал в себе множество наблюдений. Можно было подумать, будто своим творчеством он стремится проиллюстрировать мысль Маркса множества определений и, следовательно, единство многообразия. Может быть, прав критик, о котором я уже упоминал; он утверждает, что художественная истина у Андрича шире истины научной, исторической и критической, и что такое понимание искусства придает его творчеству ту полноту, какой мы не найдем ни у одного другого сербского писателя.