Богомил Нонев - Одежда — церемониальная

Я искренне обрадовался. Я давно ничего не читал об Андриче и давно не читал его произведений.

Творчество писателя, о котором я думал, что в целом знаю его, представлялось мне по памяти в смутных и обобщенных образах; к сожалению, я не записывал своих разговоров с ним и не был столь дерзок, чтобы с точностью заявить: я сказал вот это, а он ответил вот что. Кроме того, было бы некрасиво писать о таком крупном писателе лишь затем, чтобы поставить в центр внимания самого себя, а вокруг кружились бы, как бабочки, плоды его большого творческого горения.

В любых мемуарах это — самое неприятное, чтобы не сказать больше.

А точнее — самое противное.

И вот в это сырое утро я сидел и напрягал свою память, а мелкий дождь покрывал грустные кипарисы блестящей эмалью. Пятнистые кошки попрятались под стрехи и злобно сверкали оттуда глазами. Не знаю почему, все влекло меня к воспоминаниям давно ушедшей молодости. Я вспомнил писателей, сиденье в погребках, вечера, полные лихорадочных разговоров, когда каждый в конечном счете в большей или меньшей степени искал свое место в неведомом пантеоне бессмертия.

Я старался вспомнить критика, который написал волнующее эссе об Андриче, сотканное из тонких наблюдений, убедительного анализа, попыток воссоздать мир души большого писателя, — вероятно, таким, каким он был, но и таким, каким представляется именно этому критику с его темпераментом.

Андрич принадлежал к тем молодым писателям, которые в годы, непосредственно последовавшие за войной, сгрудились вокруг известного белградского театрального и литературного критика Милана Богдановича.

Я и теперь хорошо помню Милана. К нему я испытывал уважение и любовь. Уже седой, с красным лицом, он слегка сутулился и всегда был готов рассказать случай из жизни какого-нибудь классика или прочитать его стихи. Потом он переходил на театральные темы или говорил о французской поэзии, втолковывая, в чем именно заключается музыка белых стихов Поля Валери. Он был начитанным человеком, обладал хорошим вкусом и сравнительно широким взглядом на жизнь и творчество, что было большим достоинством в те вулканические годы революционных перемен и неустоявшихся литературных течений.

Богданович любил дружить с молодежью, поощрял развитие свежей и живой критики, добродушно похлопывал по плечу любое убедительное проявление молодых актеров. О нем любили говорить, что он — единственный человек, достойный возглавить Народный театр. Писал он скупо и собранно, предлагал ясные и четкие выводы и наблюдения, но не зашнуровывал свою мысль в корсет категорических формулировок, и насколько сжато писал, насколько плавно, широко и спокойно говорил, что, вероятно, нельзя не объяснить его образом жизни.

Сейчас, вспоминая Богдановича, когда его уже нет в живых, я думаю, что он, вероятно, работал ранними утрами, он был очень плодовитым критиком, — потому что в полдень я всегда находил его в Клубе зарубежных корреспондентов, потом он шел в кафе отеля «Мажестик», а вечером засиживался в какой-нибудь корчме с артистической славой — одной из немногих, оставшихся от старых времен, например, «У трех шапок». Там мы жевали жилистые шашлыки и пили дешевое вино. Но иногда мы ходили к «Двум рыбакам», где в голодные послевоенные годы можно было получить и жареного поросенка, и тушеного зайца, бекасов в винном соусе или вареного осетра под майонезом, хороший фрушкогорский рислинг или густое далматинское красное вино.

Теперь мне кажется, что я встречался с автором статьи об Андриче, который в то время делал свои первые шаги в литературе, и именно в кружке Милана Богдановича.

Может быть, я и ошибаюсь.

Впрочем, это неважно.

Я с увлечением читал статью, старался припомнить подробности творчества Андрича, внутренне соглашался с критиком или спорил с ним и по всему этому совершенно забыл о разбросанных по столу пестрых листах упаковочной бумаги с золотыми полосками, желтыми солнцами и серебристыми гирляндами. Я хотел забыть «Liste diplomatique», протокольные списки, лежавшие на столе, необходимость пятьсот или тысячу раз поставить свою подпись, все назначение которой — без особой необходимости напомнить, что я все еще существую.

Я с увлечением читал статью назло привычке заниматься в служебном кабинете только вербальными нотами, телеграммами, отчетами, докладными и памятными записками, газетами и информацией.

Попирая свою честь чиновника, я вел молчаливый диалог с критиком, которого помнил — или мне это только казалось, — соглашался с ним или горячо ему возражал, будто собирался не встречать Новый год, а писать полемическую статью — жанр, в котором многие надеются обрести бессмертие своей непостижимо непримиримой мысли…