Милош Крно - Утренний ветер

Марош делает небольшую паузу и, положив на нары карты, продолжает свой рассказ:

— Хватило мне виденного на фронте по горло. И зарекся я: если отпустят на побывку, то на фронт не вернусь, смоюсь. И как видишь, ушел в наши горы. Ничего, я на правильном пути…

А теперь оба они оказались на этих нескольких квадратных метрах под землей, и ничто их не разделяет, разве лишь цементная стена. Объединяет же их общая ненависть к врагу.

Но все же как различны пути, приведшие их в горы!

Марош не читал «Майн кампф», но и без этого он задушил бы Гитлера.

Владо восстанавливает в памяти одно из заседаний Словацкого союза студентов [5] Националистическая организация студентов в годы войны. . В его ушах звучат слова руководителя:

— «Майн кампф» — это современная библия. В ней столько любви. К ближнему? Нет, это было бы слишком общо. Во времена Иисуса Христа было достаточно общих фраз, сегодня нужно быть конкретным. Ближним не может быть неариец, а для нас, словаков, верных своему народу, — даже чех. «Майн кампф» — это маяк любви к собственному народу, компас в новом переустройстве мира. Фюрера вело провидение. Именно оно вручило ему судьбы немцев и остальных народов западной культуры, оно внушило ему начать крестовый поход против варваров-большевиков…

Владо не спускает глаз с золотого зуба руководителя студенческого союза и еле сдерживается, чтобы в ярости не ударить кулаком по столу. В его лице столько решимости, что голубоглазый поэт хватает его за рукав и бормочет:

— Сиди, не делай глупостей, Владо.

Пан руководитель стремится представить студентам все в розовом свете:

— Великодушие фюрера и его дружеское отношение к нашему вождю открывает для нас, словаков, двери немецких высших учебных заведений. Самые способные наши коллеги имеют возможность учиться даже в Берлине.

Аудитория гудит, как потревоженный, разгневанный улей.

«Так, пожалуй, чего доброго, закроют наш университет, а нас пошлют в школу эсэсовцев, — думает Владо, — окопы тоже надо копать умеючи. В первую очередь около Братиславы. Да уж лучше под Берлином».

— Тихо, тихо, коллеги, — стискивает зубы пан руководитель, но по мере возможности старается изобразить улыбку. — Есть ли вопросы? Нет? Что у вас?

Встает голубоглазый поэт. Он читал «Майн кампф», но не понял, как будет со словаками. Будут они господами или только рабами в империи?

Руководитель растерянно молчит и потом неуверенно говорит:

— Странный вопрос. Почему словак должен быть рабом? Им он не был уже свыше тысячи лет. Что вам взбрело в голову?

— Я спрашиваю, словак — это славянин? А если да, то по книге «Майн кампф» он должен быть рабом.

Раздается смех. Волна беспокойства прокатывается по аудитории. Аплодисменты, свист, крики.

— Пожалуйста, тихо, коллеги! Братья, тише!

Голос руководителя звучит торжественно. Слушатели несколько успокаиваются.

— Мы надеемся, — добавляет голубоглазый поэт, — что и на ближайшую тысячу лет словаки не будут рабами.

Слышится приглушенный хохот, а Владо встает и подливает масла в огонь:

— Любовь к собственному народу, соединенная с ненавистью к другим народам, — это уже известная теория, пан руководитель, если не говорить к тому же, что она еще дикая и изуверская.

— Это второстепенный вопрос. Конечно, нацизм, пересаженный на нашу родную почву, будет иметь свои особенности. Но сегодня речь идет о том, чтобы определить, где наше место. Вы утверждаете, что знаете. Тем лучше. Усиливается борьба не на жизнь, а на смерть, борьба между Востоком и Западом, между интеллектуализмом и большевизмом, между Европой и Азией. Сегодня нет нейтральных.

Пана руководителя теперь слушает лишь небольшая группка людей, остальные студенты с шумом покидают аудиторию.

Часть их направляется вслед за Владо в кафе. Они садятся за мраморные столики, заказывают черный кофе. Ела сидит у окна.

Владо взволнованно закуривает сигарету. Прислушиваясь к спору, он подыскивает слова. Они должны быть точными, меткими, бить прямо в цель. Двое коллег спорят, третий кивает головой.

— Что касается Востока и Запада, — утверждает один, — то руководитель был все же прав, мне ближе англичанин, чем русский, даже немец, если он не нацист. Конечно, мы славяне, но в первую очередь мы академически образованные люди… Что? Только будем? Ну, хорошо. Нам известно, что высшая форма свободы — на Западе…

— Тупица! — невольно вырывается у Владо.

С такими типами у него ничего не может быть общего. Он пьет слабый черный кофе, сильно затягивается сигаретой и качает головой. Затем подсаживается к Еле, глубоко вдыхает запах ее волос…