Мария Рыбакова - Черновик человека

Голос у нее стал шипящий, тихий и грозный, как бывает, когда она волнуется или когда разговаривает по телефону («Ты же обещал позвонить в пять. Сказал, как придешь с работы, так сразу и позвонишь. Я уже три часа жду, нет, уже четыре, посмотри на циферблат, сколько времени прошло – и почему же ты до сих пор не позвонил? Нет, я спокойно разговариваю, я просто не понимаю, что случилось-то. Может, по дороге домой что-то произошло, авария там, автобусы не ходили? Град пошел, ураган начался, ты мне скажи, я пойму. У вас там на улице, наверное, совсем другая погода, чем здесь у нас, я-то весь вечер из окна смотрела, тут все тишь да гладь, ни града, ни урагана. Может, я чего-то не понимаю. Может, я ослепла. Или я тебя неправильно поняла. Думала, ты в пять должен позвонить. Нет, ты скажи, если что-то другое имел в виду. Может, ты собирался позвонить завтра в пять? Или через год в пять? Нет, это ты меня извини. Нет, не извиняйся, за что тебе извиняться? Только за то, что не позвонил, когда обещал? И я как идиотка звонка ждала? У меня ребенок не кормленый, посуда немытая, я уже три дня не отдыхала, сижу у телефона просто потому, что ты сказал, что позвонишь. А! Забыл! Ах забыл?! Да что, миленький, разве это проблема? Ты думаешь, я обиделась? Разве можно обижаться, когда про тебя забывают? Подумаешь, мелочи. Ну забыл и забыл. Кто я такая-то, чтобы про меня помнить?!! Какую роль я вообще играю в твоей жизни? Не возражай, не возражай мне. Никакого значения я в твоей жизни не имею. Что? Что?! Ах, очень важную! Очень важную – что? Очень важную роль? Ах роль! Подумайте только! Опомнись, миленький. Когда ж я что-то для тебя значила? Может, когда в горы ходили? Я туда только ради тебя поплелась, и песни эти под гитару слушала из жалости. Но ты ж не понимаешь хорошего к себе отношения. Ты думаешь, все тебе должны. Ты умеешь только брать, брать, брать. А взамен не даешь ничего. Сказал, что позвонишь в пять. Ну и где твой звонок? Может, я оглохла, конечно. Может, ты звонил, а я не слышала. Может, это возраст уже. Всю молодость мою потратила на таких, как ты! Которые даже позвонить не могут, когда обещали! А? Что? Повтори-ка, повтори, что ты сказал. Не говорить с тобой в таком тоне? В каком же это таком тоне я с тобой говорю? Ах, прости ты меня, мой миленький, какая я плохая, оказывается! Как же ты, такой хороший, со мной, базарной бабой, вообще общаешься? Спасибо тебе, сокол ясный, что ты меня, дуру, приветил. А я-то сижу, жду, что он позвонит. Да у него таких дур, как я, небось, целая очередь стоит. Да знаю я, все знаю. Мир не без добрых людей. Донесли. Все, все знаю. Где ты был, почему не позвонил. Воображение? Что ты, лапушка, какое у меня воображение может быть! У меня уже давно никакого воображения не осталось. Мне всю душу такие упыри, как ты, высосали»).

Ты мне всех дороже, Лилечка. Только не сердись на меня.

Лилия смеется, потом кричит:

Мам, иди сюда. Тут Света решает, кому из нас жить, а кому умирать.

Ба приближается, с камешками на ладони:

Смотрите, какие красивые я собрала. «Не счесть алмазов в каменных пещерах. Не счесть жемчужин в море полуденном!» Так о чем вы здесь без меня беседуете?

У Ба глаза светло-голубые, челка закрывает лоб. Лилия обращется к Ба: Света решает, кто дольше жить будет, ты или я. Ну и как ты, мам, думаешь, кого она больше любит?

На глаза Ба навертываются слезы: ты, Светенька, наверное, хочешь, чтобы бабушка первая копыта отбросила? Конечно, бабушка старенькая, кому она теперь нужна. А ведь бабушка тебя вырастила. Теперь можно избавиться, за ненадобностью…

Света бросается к Ба: нет, Ба, ты мне нужна. Я не хочу, чтобы ты умерла. Ты, ты мне нужна.

Вот ведь маленькая предательница, говорит Лилия. Она кладет книжку на песок, идет к Свете, берет двумя пальцами медведя и кидает его в море:

Пусть медведь погибает. А мы все живы останемся.

И будем жить долго и счастливо, восклицает Ба.

Все трое сжимают друг друга в объятиях. «Ничто, ничто не разлучит нас!» – скандирует Лилия. «Ничто, никто, никак!» – подхватывает Ба.

Отвори дверь: там будет Эрик. Эрик сидит за письменным столом, под бежевым торшером горит лампа. Эрик пишет (может, дневник, может, очередной стих). На столе стоят фотографии в рамочках: панда, жираф, тукан, коала в руках улыбающейся китаянки. Ароматическая палочка тлеет на подоконнике и наполняет комнату сандаловым ароматом.

Можно к нему подойти, можно к нему прикоснуться. От него идет тепло, как будто он человек-обогреватель. Он всегда легко одет, на его щеках всегда румянец. Он говорит, что люди мерзнут не от холода – от одиночества. А ему не бывает одиноко, ведь вокруг него звери и птицы, особенно тукан, и про зверей пишутся стишки, и друзья приходят послушать. Когда ему быть одиноким?