Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Пожалуйста, уйдите, — сказала я равнодушно, безучастно.

Она посмотрела мне в глаза.

— Скажи мне только одно, но правду, скажи как на духу. Неужели его волнение совсем, ни капельки не передалось тебе?

— Уйдите, — сказала я.

Она пошла было к двери, потом вдруг обернулась.

— Дорогая, — сказала она, — не забудь все-таки мою просьбу не рассказывать о бедняге Сете. Расскажи о себе, это принесет тебе удовлетворение, облегчение. Расскажи, что в тебе есть негритянская кровь. А о Тобайесе не беспокойся. Знаешь, в глубине души он, возможно, даже обрадуется. Множество мужчин это любят. Ты удивишься, какое множество, но так или иначе, когда соберешься рассказывать, вначале затащи его в постель как бы для нового знакомства, а потом уже расскажи.

— Уйдите, — сказала я.

Она двинулась к двери, легко ступая по ковру красивой своей походкой, высоко подняв голову, расправив плечи, широкие по сравнению с узкой, как ножка бокала, талией, и каждый шаг ее четко обозначал округлость бедер под шуршащим и шелестящим шелком ее юбок. У двери она оглянулась.

— Отец тебя любил, — сказала она.

— Я вас ненавижу, — произнесла я.

— Могу объяснить, почему он не выправил тебе вольную, — сказала она.

— Лучше бы мне умереть, — произнесла я.

— Бедная Крошка Мэнти! — участливо проговорила она и скрылась.

На следующий день Тобайес вернулся. Я не стала ждать. Сразу же повела его в заднюю гостиную, усадила на диван, сама села рядом и, прижав к груди его руку, рассказала ему все. Рассказала, как давным-давно решила, что он все знает от Сета, и он вспомнил, как Сет пришел к нему с разговором обо мне. Рассказала ему, как была все это время уверена в том, что Сет открыл ему другую тайну — о моем происхождении, что в жилах моих течет негритянская кровь. Потом я бесхитростно поведала ему всю мою историю — как была схвачена и продана в рабство. Рассказывая, я не глядела ему в глаза, сидела примостившись в сгибе его правой руки и прижимаясь к нему, и взгляд мой был устремлен куда-то в угол комнаты, к изящной вазе севрского фарфора на столике розового дерева, словно я желала укрыться, спрятаться за материальность вещей. Глядя на вазу, я говорила:

— Меня купил человек не злой, неплохой человек. В одном только отношении я оставалась для него рабыней, но он был добр ко мне. Вот эта его доброта и делала положение мое совершенно безнадежным, что извиняет мою нерешительность, из-за которой я не совершала новых попыток бегства и убить себя тоже не пыталась. Но в конце концов все-таки он дал мне вольную.

Я замолчала, выжидая, силясь прочесть его мысли по дыханию. Но его дыхания слышно не было. Казалось, он вовсе не дышит.

Потом я сказала:

— Я не собиралась обманывать тебя. У меня и в мыслях этого не было.

Меня охватила слабость, вялость, даже сонливость. Как будто рука, мертвой хваткой сжимавшая мою жизнь, внезапно разжалась. Я почувствовала, как тело мое скользнуло вниз, а голова опустилась на его плечо. Рука его высвободилась из моих рук, упавших вдоль тела, и легла на мою грудь. Она была неподвижной и тяжелой, словно на груди моей покоился какой-то неодушевленный предмет. Потом я заставила себя взглянуть ему в лицо.

Лицо его казалось таким далеким. Спокойное, прекрасное лицо с точеными чертами. На секунду явилась путающая мысль, что он ничего не слышал, думая о чем-то своем, не обо мне, не о моей истории, а может быть, и ни о чем не думая — так неподвижно было это лицо, эта голова статуи.

Но думая так, я продолжала говорить. Я говорила:

— Вот я какая. Но какой бы я ни была, я всецело принадлежу тебе. Поступай со мной как знаешь.

Лицо его загорелось чистым, ясным светом, светом, идущим изнутри, словно мрамор ожил и биение пульса, ток крови умягчили его. Лицо осветила улыбка — удивительно чистосердечная, милая и доброжелательная. Я почувствовала, что и мое лицо расплывается в ответной улыбке, словно свет его души бросил лучезарный отблеск и на меня.

Он сказал:

— Ты мое самое драгоценное сокровище. Теперь даже больше, чем всегда. Больше, чем всегда.

И он поцеловал меня, а оторвавшись от меня, сказал:

— Ты — это данный мне знак.

Примерно в половине восьмого, после торопливого ужина, Тобайес ушел. Ему надо на собрание, сказал он, собрание крайне важное для завтрашней сессии.

— Да, и поскорее возвращайся, дорогой, — сказала я, вглядываясь в его лицо, в котором мне почудилась тень отчуждения и озабоченности. Трудно было даже представить себе, как стану я ждать его возвращения.