Альфонсас Беляускас - Тогда, в дождь

— Все не веришь? — спросил Даубарас и повернулся всем корпусом ко мне. — Будет подтверждение черным по белому. Следи за прессой.

— Я что-то не понимаю, к чему вы это…

— Премию ты получил, дружище.

— Премию? — я вцепился в подлокотники. — Какую премию? За что?

— Чудак… — он подался еще ближе ко мне. — Ты что, не знаешь, за что дают литературные премии?

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Но я… Есть другие…

— Другие — в другой раз…

— Нет, вы… что вы…

— Я? — Даубарас вынул изо рта сигарету; его зубы блеснули в темноте. — Я? При чем тут я, дружище?

— Потому что вы… старше и опытней… и вообще…

— Ах, вот о чем ты!.. — Даубарас снова зажал губами сигарету, затянулся. — Забавно рассуждаешь! Неужели мне сейчас — на конкурс?.. У меня, Ауримас, и без того работы выше головы, и потом, что сказал бы товарищ… э… товарищ… Ты победил, ты и пляши! Честно говоря, жюри и не думает, что это классика и даже — как сказал бы тот самый доцент — сочиненьице не совсем кондиционное… и все же… несмотря на все пороки молодости… путем тайного голосования… четыре против трех…

Лишь теперь я как будто все понял; как будто все, потому что… да ведь это он обо мне, Даубарас! Он говорит обо мне, об Ауримасе Глуоснисе, которого знает настолько близко, что не станет разыгрывать его таким пошлым образом; эти шуточки иной раз — ого… Вспомнилось собрание, и я до боли стиснул зубы; да ведь вчера вечером они меня там…

— Но конкурс ведь закрытый! — воскликнул я, отбросив всякую надежду.

— Ну, закрытый, ну и что? — миролюбиво отвечал Даубарас. — И что же, если закрытый? Кому не положено знать, тот и не узнает, а нам можно… Словом, если я говорю, то можешь верить… Ведь если мы не поддержим нашу молодежь… наш комсомол…

— Это просто сказка! — воскликнул я, плохо вслушиваясь в то, что говорил Даубарас. — Товарищ Даубарас, вы мне сказки рассказываете!

— О, нет! На сей раз сущая правда, товарищ писатель… — он сделал упор на слово писатель; и я (удивительное дело) не уловил в его голосе никакой иронии. — И логика тут простая: сегодня мы поддержим молодежь, а завтра эта молодежь поддержит нас. Иного пути нет. Если бы ты хорошенько все обдумал…

Он не договорил: шофер резко затормозил; нас сильно качнуло вперед. Чуть было не наскочили на другой автомобиль, который ехал в темноте впереди нас.

— Они? — Даубарас резким движением рванул дверцу; голос дрожал, как натянутая струна, сигарета исчезла в горсти.

— Нет, — ответили из передней машины. — Дорога перекрыта.

— Дорога? Да так можно и на пулю напороться… — Огонек снова разгорелся. И голос снова был его, Даубараса, только начальственно-раздраженный. — Днем надо было поинтересоваться… перекрыта или не перекрыта… Что же теперь — обратно?

Шофер кивнул и вопросительно посмотрел на Ауримаса; тот вышел из машины.

— До свиданья, — негромко произнес он.

— Счастливо… извини, ладно?..

— Что вы! Мне тут близенько! Спасибо, что подвезли.

— Что касается премии, пока держи язык за зубами, слышишь? Пока не опубликуют сообщение, понял? Ты знай, а другие… Незачем понапрасну да раньше времени будоражить любопытных, завистников, всяких… Зависть — зверь свирепый…

— Да что вы, товарищ Даубарас!.. Я все еще как-то не очень…

— Понимаю, понимаю: не говори гоп, пока не перескочишь! А пока — наберись терпения…

— Да я вовсе не…

Машина взревела и развернулась, обдав Ауримаса грязью; он отскочил в сторону.

— В добрый час.

Кажется, лил дождь, кажется, выл ветер; жесткие ветки кустарника стегали по лицу, под ногами хлюпали лужи, фонтаном взметалась жидкая грязь; они, кто они — бились слова на ветру; они; но Ауримас не об этом думал — его занимало лишь то, что он услышал от Даубараса, эта прекрасная, упоительная сказка, которую ему поведал некто Казис Даубарас — представитель центра Даубарас — и которая, конечно, исчезнет, как только кончится ночь, уляжется ветер, прекратится дождь; развеется, растает, как многое до сих пор; но которая сейчас поднимала его над разбухшей глиной и лужами, над черными кустарниками и ночью, над этим словом они; поднимала и несла на мощных крыльях радости — вдаль; в безбрежную даль, куда не заглядывал еще никто из рода Глуоснисов, — на север и на юг — по всему белу свету — вот бы и мне с тобой — —

— Мама! — он остановился. — Мамочка! — крикнул. — Мы трогаемся в путь! Едем! Уже едем! Ма-а-ма-а!

Эхо метнулось и пропало, подхваченное ветром, эхо окутанного тьмою голоса; впиталось в ночь, дождь и глину; а хотелось орать, вопить — нагнать эхо, нагнать и вернуть обратно; и радостно было ощущать себя смелым и способным вопить среди ночи; а этот, значит, Чижаускас…