Альфонсас Беляускас - Тогда, в дождь

Откровенно говоря, так бывало часто — мы гуляли или допоздна пропадали на танцах, я провожал Сонату домой, она предлагала зайти посидеть, потом я собирался домой, на Крантялис, да так и не уходил, Лейшисы не отпускали: до «поместья» Глуоснисов неблизко, к тому же путь лежит через глинистые косогоры, поросшие кустарниками, через прибрежные луга и пустыри, — да там не только пальто или костюма, там и головы лишиться можно; бывало, и шальной выстрел грянет; ночлег в гостинице был сущим спасением для комсомольского активиста, безоружного, не имеющего пристанища в городе, а уж роскошь просто неслыханная — я бы и мечтать не смел, чтобы гостиничные горничные стелили мне чистое белье, нет, вы только подумайте! И тем не менее, оставаясь на ночь у Лейшисов, я всегда чувствовал себя так, словно угодил за решетку, в одиночную камеру, — несмотря на свежее белье, чистоту и уют, письменный стол, ковры, ослепительно белый кафель в ванной, картины на стенах; впечатление это усугублялось и тем, что Соната иногда запирала меня со стороны коридора на ключ — неужели затем, чтобы не сбежал или чтобы меня не похитили? — для нее я, очевидно, был в некотором роде сокровищем; сегодня она не сочла нужным это сделать. То, что она забыла запереть меня или хотя бы оставить ключ, чтобы я мог закрыться изнутри, опять-таки свидетельствовало о том, что бедняжка не на шутку рассердилась; любопытно, что она скажет утром, когда хочешь не хочешь придется сойтись за столом в номере у Лейшисов (а ведь это выглядит весьма по-семейному — эти утренние примирительные встречи и кофе вчетвером); или вдруг завтра этого не будет?

Не будет, не будет, подумал я, мрачно озираясь в пустом, пропахшем паркетной мастикой коридоре; утром меня здесь не будет, прощай, Соната, меня ждет бабушка; домой. Домой, на Крантялис, хоть там и нет мягкой постели, белоснежной наволочки; нет там и туалетной комнаты, выложенной ослепительно белым кафелем; нет ковров; но нет и пытливых взглядов этой бравой троицы по утрам, — будто после очередной ночевки в гостинице я должен подписать некий вексель — возможно, обещать жениться на Сонате; там, у бабушки, нет и администратора, который готов в любой момент услужливо вручить ключи от номера Лейшисов, — разумеется, перед тем понимающе заглянуть в глаза, — нет и портье, подчеркнуто старательно придерживающего дверь, когда я вхожу (еще бы — будущий Лейшихин зять!); до чего все это осточертело!

Я повернул к лестнице.

— Алло, Глуоснис! Стой! — услышал я и похолодел. — Какими судьбами, дружище?

Я оглянулся и увидел Даубараса: с небольшим желтым чемоданчиком он выходил из «правительственного» номера; на его лице я заметил некоторое смущение.

— Я? — пожал я плечами. — С луны свалился. Да через трубу!

— Что ж, если это — государственная тайна… — он поправил на голове шляпу, которая слегка сползала ему на лоб.

— Навещал друзей.

— В гостинице?

— Именно. Разве в гостинице не бывает друзей?

— А-а… — протянул он. — В самом деле, почему бы нет? — он взглянул на меня — по моему, чересчур уж пристально и лукаво; меня передернуло. — А теперь куда?

— Домой.

— На Крантялис? Автобусы ведь уже не ходят.

— А мы пешочком.

— Не боишься?

— Чего мне бояться? — я пожал плечами. — Всего пугаться — этак и носа на улицу не высунешь…

— Скажите, какой храбрый… Сразу видно — непуганый! — Даубарас бросил взгляд на лестничную площадку — там было окно, а за ним непроглядная, чернильная тьма. — Повезло же тебе сегодня. Я с машиной.

— Вы в Вильнюс? Ночью?

— В срочном порядке. Должен реферировать для товарища… э-э… Заседание…

— Заседание? Какое заседание?

— Да комиссии этой самой, знаешь… — Он толчком открыл дверь; портье издали поклонился нам обоим (я знал: обоим!). — А вот и наша карета… Ну, садись, садись, поближе ко мне. Не так уж часто нам, чиновникам, выпадает счастье с такими, знаешь ли, знаменитостями…

— Что вы, товарищ Даубарас, — я не понимаю…

— Ладно уж, ладно, — Даубарас похлопал меня по плечу и закрыл дверцу: шофер в гимнастерке что-то крикнул водителю ближней машины, забрался на сиденье и включил зажигание; мысленно я помахал рукой Сонате. И пусть, думал я, утреннего объяснения не будет. Это, конечно, невежливо, но так лучше. Ведь мы, слава богу, покамест не женаты. Мамаше привет!

Я мельком глянул на окна номера-люкс, будто впрямь надеялся увидеть там Сонату или самое Лейшене; света в окнах уже не было; темнотой зияли и остальные окна — кругом была ночь; машина катила по темной мокрой аллее.