Роман Солнцев - Золотое дно

Хрустов как бы заново увидел на синем снегу ее чемоданы и сумку, и до него дошло, что это — приданое, что Таня, конечно же, приехала всерьез, именно к нему. И наверняка всем объяснила, как и куда писать. «Сейчас бы проснуться одному!»

Сзади заскрипел снег, Хрустов резко обернулся, — это была Маша Узбекова. Она незаметно передала ему ключ.

— Ну, я потом… — вяло буркнул Хрустов Маше, — подпишу… документы… Главное, чтобы они были готовы… До свидания, Узбекова.

Что уж подумала Узбекова, неясно, но явно ожила.

— Иду на рабочий участок! — бодро ответила она, окинув презрительным взглядом мерзнувшую в шубе городскую девушку.

Хрустов сжал изо всех сил ключ и наполнился страхом и радостью: что-то теперь будет? У них до утра есть квартира.

— Ну-с, идем! — Легко поднял чемоданы. — Соловья баснями не кормят. Ты, конечно, устала. Если бы я знал, я бы тебе специальный вагон выслал, румынский… там и мебель румынская…

Они уже подходили к дому номер три, где живет начальство, как им навстречу попался Леха-пропелллер, он несся с книгами подмышкой. Увидев Хрустова, ревниво оскалился:

— Ты че вчера трусы свои постирал — и на мою подушку?.. я спать ложусь, смотрю…

— Чего?! — возмутился Хрустов, и минуту они кричали одновременно.

— Че, говорю, трусы… синие свои?..

— О каких глупостях вы говорите?

Хрустов, наконец, оттеснил Леху, да Леха и сам замолк, поняв, что зря мешает товарищу — позиции у того прочные. Леха застеснялся, осознав, что в нем говорила зависть и мужская дурь, доведенная до крайней степени отсутствием прекрасных девушек на ГЭС, замахал руками, уронил книжки — и униженно подбирая их, шелестя страницами — убежал. Хрустов высокомерно усмехнулся:

— Это наш жаргон, Таня. Не обращай внимания. Опять взрывники не во время сработали, корова забрела — на кран ее забросило! Ну, идем, идем, милая…

Наконец, они стоят перед дверью с номером 18. «А вдруг товарищ секретарь вздумает сегодня вернуться? А вдруг он уже дома?» Но путей к отступлению нет. Хрустов опустил чемоданы, достал из варежки плоский медный ключик и вставил в щель замка. «Влево крутить? Вправо? А вдруг дочка секретаря обкома заявится?..» Что-то от растерянности напевая, Хрустов повернул ключ туда-сюда — дверь открылась. Лева нащупал справа выключатель, щелкнул — и в прихожей загорелся плафон, в глубине квартиры вспыхнула дорогая люстра.

Хрустов и Таня затащили багаж и оказались в блаженно-теплой — после улицы — квартире. Таня, робея, сняла шубу — Лева даже не догадался помочь. Сам он стоял одетый возле двери, готовый хоть к аресту за незаконное вторжение. Таня прошла в залу.

— Ой, как я замерзла! А тут еще одна комната?! — Она вернулась к Леве, обняла его. — Милый… дождался…

— Да, — ответил Хрустов. — Дождался. — Его трясло. Чувствовал он себя ужасно. Шутка зашла слишком далеко. Девушка снова пробежала в комнаты, она смеялась, заглядывала в зеркало, поправляла что-то на воротничке, на груди.

— Это твои тапочки? Ноги устали, можно я надену? И телевизор?! Там опять Штирлиц — посмотрим?! — Она вернулась к нему. — И ванная есть?! А ты… ты чего не раздеваешься? Хочешь в магазин за вином? А вот же у тебя! — она вытащила из-за кресла бутылку коньяка. — А-а, чего-нибудь скусненького? Может, не надо? Давай сегодня скромно.

— Хорошо, — Хрустов не отрывал глаз с прекрасного глупого лица. — Я сейчас… приду. Нужно напоследок кое-какие распоряжения. Чтобы потом… — он криво улыбнулся, — не отвлекали… по мелочам. Ну, ты меня понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Таня. — Бледный какой. Устал?

Хрустов озабоченно сгорбился, потоптался у дверей, поднял с пола какую-то соринку — сунул в карман.

— Кхм… нервные дни… То министр звонит… то сам… понимаешь? Ты ложись… я сейчас… понимаешь?

— Понимаю, — снова тихо повторила Таня с какой-то жуткой для Хрустова, интимной полуулыбкой. Она ему верила. — Только ты уж недолго… я жду… Левушка, буйная головушка… А я? — Она оглянулась на себя в зеркало. — Ну, Телегина!.. даешь!.. Ты иди, это я так.

Хрустов выскочил на улицу. В морозном ночном воздухе были размешаны запахи бензина и женских духов. По мосту грохотали вагоны. Где-то смеялась-заливалась женщина и возбужденно говорили парни, лаяла собака. Ни звезды. Морозный плотный туман, желтые расплывчатые окна… горы, безлюдные горы кругом…

«Что, что делать?! Дура, мать свою бросила, жениха… Оставить ее тут — и уехать? Сию минуту — на Магадан или в Калининград?! Убить медведя — и в его шкуре уйти в Саяны? Теперь я понимаю, откуда берутся снежные люди… Никогда себя таким идиотом не чувствовал. Понимает она, кто я, или нет? А если понимает? У-ужас. И неужели — любит?.. иначе зачем?.. Но как она может любить?! Виделись всего два раза. Или им, девчонкам, все равно? Лишь бы замуж! Закрыть глаза? Не думать о завтрашнем? Вернуться к ней? Ведь ждет гражданка. Я, как Архимед, всплыву в ее обильных слезах. У-ужас!»