Жауме Кабре - Голоса Памано

— А что, сейчас мы ничего больше не можем здесь вырезать?

— Нет, только «Семейство Эспландиу». Они не хотят, чтобы мы написали что-то еще. Им не разрешают. Представляешь, им даже дали на этот счет письменное распоряжение. И имя Жоанет нельзя упомянуть, даже по-испански. Только «Семейство». И скромный крест.

— А на настоящей плите?

— Смотри, я уже все подготовил.

— Да это крест класса люкс.

— Конечно. Покойник этого заслуживает.

— Знаешь, что мы можем сделать, отец? Кое-что еще добавить. Алькальд, если он к тому времени еще не помрет, даже не догадается, что это дополнительное украшение. Например, так:

— Отлично, Жаумет, голова у тебя хорошо работает. Только не забудь, сынок: я оставлю готовый рисунок, но спрячу его. Сделай все, как я сказал, Жаумет, и, когда придет время, мы поставим настоящее надгробие для Вентуреты. Знаешь что? Я, пожалуй, выгравирую рисунок Манела Льюиса.

— Какой?

— Не знаю… может быть, вот этот.

— Это лесная голубка.

— Да нет, это белый голубь. Это символ. Боже мой…

— Не плачь, отец, а то я тоже заплачу.

Обе створки двери уверенно распахиваются. Пятеро очень серьезных мужчин в гротескных костюмах входят в зал Святой Клары. Человек, шествующий в центре процессии, с более широкой посольской лентой, чем у остальных, направляется к даме в черном. Адвокат Газуль наклоняется и шепчет что-то даме на ухо. Она надменно поднимает костлявую руку, и посол целует ее. Адвокат Газуль нервничает, не зная толком, как себя вести. Посол направляется к нему, думая интересно, он близкий родственник сеньоры или нет. Они обмениваются ритуальными приветствиями. Дама в черном с неудовольствием замечает вспышки фотокамер, увековечивающих сей исторический момент. Один из помощников посла говорит, что сеньор епископ уже прибыл и что в любом случае они с ним встретятся на официальном приеме. Посол пускается в рассуждения о радости и гордости, которые охватывают всех в такой торжественный момент, а в это время помощник вкладывает ему в руку стакан с фруктовым соком. Дама в черном кивает, но при этом не может заставить себя улыбнуться, потому что единственное, о чем она мечтает, — чтобы все произошло как можно быстрее и состоялось до ее смерти. Внук предусмотрительно наблюдает за всем с балкона. Как только он видит, что посол просит у одного из помощников закурить, тут же вытаскивает сигарету и наконец успокаивается.

В это время Марсел Вилабру беседует с атташе посольства о нулевых коммерческих возможностях Ватикана в плане лыжного спорта. Тот демонстрирует крайнее расположение и любезность, поскольку, кто знает, может быть, со временем его назначат послом в страну, где холодно, много снега и гор.

Посол спрашивает даму о степени родства, которая связывает ее с героем-мучеником, и она отвечает, что, строго говоря, они не связаны прямым родством, но семейство Вилабру — единственные близкие ему люди и, насколько известно, единственная семья, которая у него была. Понятно, говорит посол. Не секрет, что в военное время всякое случается, многие семьи разрушаются, вмешивается в разговор Газуль, приходя на выручку даме. Понятно, повторяет посол, глядя на близкого или какого-то там родственника дамы, единственного, кто может смотреть ему прямо в глаза, как это все печально.

Обменявшись несколькими скупыми словами с гидом, мужчина с короткими с проседью волосами уводит группу русских, при ближайшем рассмотрении оказавшихся, впрочем, поляками, туда, откуда они пришли. Некоторые из них оборачиваются и с печалью смотрят на паству отца Рельи, словно отправляются к воротам Треблинки и хотят сказать последнее «прости» своим родным.

После того как группа Рельи вновь укомплектована, молодой гид проводит спасающихся от истребления по проходу. Они не могут двигаться быстро из-за мучающего практически всех варикоза, и коридор все никак не кончается. Время от времени им попадаются темные, плохо освещенные картины на стенах, скорее всего не обладающие никакой художественной ценностью, но на них, собственно, никто и не смотрит.