Жауме Кабре - Голоса Памано

За ней увязались две любопытные собаки; немногие же обитатели деревни предпочли наблюдать за вновь прибывшей из своих домов, вынося такой вердикт: приехала из Барселоны и увезет с собой картины. Надо известить святого отца. Точно, да-да, наверняка приехала, чтобы забрать их. Потому что когда к нам в последний раз кто-то наведывался, это был епископ из Сеу, и он прихватил с собой Богоматерь Сант-Серни и земной шар, а вместе с ним и целую колонию жучков-древоедов, что уже много веков паслись в нем; правда, сопровождал он сии действа искренней улыбкой, приятными словами и весьма прочувствованным благословением.

Похитительница картин вошла в церковь в ту самую минуту, когда отец Дот, готовый принять мученичество, разместился перед барочным алтарем, скрывавшим расписную апсиду. Ослепленная уличным светом, Элизенда несколько секунд не могла разглядеть черную фигуру святого отца, стоявшего у алтаря с выражением готовности наперекор всем стихиям пройти свой путь до конца.

— Добрый день, святой отец.

Нет, она не из Барселоны. Эта дама из Торены. Хозяйка дома Грават. Вилабру. У нее такой же рот, как у отца Аугуста, математика.

— Добрый день, сеньора.

Не говоря ни слова, Элизенда Вилабру направилась в угол храма, где лениво позевывала от скуки маленькая, почти игрушечная исповедальня из черного дерева, давно пересохшего от множества бед, которые ему довелось выслушивать на протяжении долгих веков; подойдя к ней, дама осенила себя крестом. Отец Дот сглотнул слюну и, видя, что вновь прибывшая неподвижно застыла на молитвенной скамейке, вошел в исповедальню, взял столу, поцеловал ее, надел на шею, сел и тут же опьянел от аромата неведомого ему благоуханного, сладостного, греховного цветка. Элизенда Вилабру из дома Грават, гранд-дама из Торены, призналась ему в длительной бурной связи, которой она решила навсегда положить конец; я хочу поставить точку, забыть прошлое и больше не грешить.

— Вы раскаиваетесь, сеньора?

Нет. Я лишь борюсь за то, чтобы сохранить контроль над своей жизнью.

— Да, святой отец.

— Раскаяние — это путь к спасению.

Я не могу себе позволить быть игрушкой в руках этого молокососа, этого сукиного сына Кике Эстеве.

— Вы меня понимаете, сеньора?

Мне нужен полный контроль над ситуацией.

— Да, святой отец. Поэтому-то я и хочу открыто заявить в присутствии такого достойного свидетеля, как вы, что никогда больше ничего подобного не совершу, никогда больше.

— Примите мои поздравления, сеньора, — возможно, излишне льстивым тоном.

— Спасибо, — сухо.

— Это называется сила воли.

Хозяйка дома Грават ничего не ответила, и отец Дот сказал ego te absolvo a peccatis tuis во имя Отца, Сына и Святого Духа, и, скрепляя договор, который она только что подписала сама с собой, Элизенда Вилабру вновь осенила себя крестом.

— Ступайте с Богом, сеньора.

— А покаяние?

Она застала его врасплох. Какое, к черту, покаяние я могу назначить гранд-даме из дома Грават? Боже мой, сеньора. Двадцать раз прочитать «Аве Мария». Дама встала с колен, намереваясь уйти, и ошеломленный священник обнаружил у себя в ладони сложенную пополам банкноту. Он инстинктивно развернул ее и сказал ничего себе, Пресвятая Богородица, и купюра исчезла в складках сутаны.

Ровно в то же время, когда сеньора Вилабру, ослепленная солнечным светом на выходе из байяскской церкви Сант-Серни, беспомощно моргала, пытаясь смотреть вдаль, туда, где ее ждала машина, но двадцатью семью годами раньше, щупальца Элиота взорвали высоковольтную вышку возле реки Риалб. На военных свалилось столько дополнительной работы, что им даже в голову не пришло бросить взгляд вверх, на горы, где наблюдалось необычно оживленное движение.

Знаешь, что происходит, доченька? Да то, что быть героем — это изнурительный труд. Мой страх никак не покидает меня. Единственное отличие от прошлых недель состоит в том, что я так устал, что некоторые опасности воспринимаю гораздо легче. Уже несколько дней мы не перестаем проводить людей через торенский округ. И если бы только людей! Не далее как позавчера через наш округ прошел отряд, тащивший демонтированную пушку; судя по всему, ее в свое время не удосужились убрать с четырехлетней давности оборонительного рубежа республиканцев. Невероятно. А сегодня ночью мы провели десять мулов, груженных амуницией, которую, как мне сообщили, похитили у регулярной армии. Не знаю, что именно планируется, но явно идет подготовка к операции грандиозных масштабов. У всех укрывающихся в школе взгляд мрачный, но исполненный решимости, словно должно произойти нечто очень важное. Но все они упорно молчат. К счастью, детей с грустными глазами в школе нет, потому что сейчас летние каникулы, и благодаря этому я располагаю большей свободой и могу позволить, чтобы у меня над головой спали десять или двенадцать снайперов, набираясь сил перед тревожной ночной гонкой по горам. Как бы мне хотелось рассказать тебе все это, глядя в глаза… И чтобы ты и твоя мать согласились выслушать меня. На сегодня я заканчиваю, потому что падаю от усталости, ведь уже три дня мне удается поспать не больше пары часов в сутки. Вот уже пять месяцев, как я веду двойную жизнь, одну ночную, а другую дневную. Восемь месяцев назад убили Вентурету, Роза сбежала от моей трусости, и все это полностью изменило мою жизнь.