Жауме Кабре - Голоса Памано

Двумя часами позже, когда солнце благоразумно решило скрыться за вершинами Тоссал-Рой и Тук-де-ла-Комета, на Главной площади воцарилось спокойствие; здесь разместился взвод солдат, которые были полностью сбиты с толку противоречивыми приказами белокурого капитана, громко пререкавшегося с Валенти Таргой и остальными участниками властного ансамбля, слегка осиротевшими после стремительного бегства гражданского губернатора, продиктованного соображениями неукоснительного соблюдения безопасности государственного чиновника столь высокого ранга: как можно скорее предоставьте мне конкретные результаты расследования, и чтобы они были у меня в кабинете не позднее завтрашнего утра. Алькальд Сорта ругал всех на чем свет стоит (надо же было такому случиться в присутствии гражданского губернатора) и мечтал содрать шкуру со всех маки, какие только есть во вселенной; пока же он остался один на один со своим горем перед скромным, но великолепным, грубоватым, но весьма выразительным разрушенным монументом, в то время как люди Валенти, коротко допросив Серральяка, который был крайне возмущен тем, что бандиты разрушили главное произведение его жизни, пытались с его помощью выяснить, кто, когда и как начинил этот проклятый камень какой-то хренью, словно петарду на Иванов день. Это могло случиться, только когда я ушел.

— А откуда нам знать, что это не ты заложил бомбу еще раньше?

— Если ты еще хоть раз посмеешь намекнуть, что я…

— Посмотри, — сказал Валенти Ориолу. — Может быть, тебе это пригодится для фрески, ведь никогда не знаешь…

— Какой фрески?

— Ну, которую ты собираешься написать в мэрии.

Доченька моя, я… Я сказал, что расскажу тебе все как есть, и именно это я и собираюсь сделать. Если бы я отказался с ним сотрудничать, то, возможно, сейчас был бы уже мертв. Но ведь с тех пор я практически и не живу вовсе. Похоже, несколько часов назад патруль задержал мужчину, который занимался тем, что по ночам подавал световые сигналы со стороны перевала Канто, в окрестностях холма Эмбонуи, или еще выше, с вершины Торрета-де-л’Орри. Они выслеживали его уже несколько дней, а о его существовании стало известно за несколько недель до этого, хотя жандармы и не знали, в чем конкретно состоит его деятельность; ему все время удавалось улизнуть из-под самого их носа, не оставив никаких следов. Пока донос недовольного соседа и авария, случившаяся с мотоциклом, на котором он перемещался, не позволили им схватить его. Речь шла о мирном крестьянине, жителе Рибера-де-Монтардит, коллаборационисте, красном, предателе, республиканце, педерасте, каталанисте, коммунисте, сепаратисте, жидомасоне, который, когда было нужно, отправлялся в назначенное место, откуда ровно в одиннадцать часов посылал два световых сигнала, или три, или, да хранит нас Бог, целых пять отчаянных сигналов, полагая, что холод и страх, которые он испытывал, пойдут впрок другому такому же трусу, как он. Он служил маяком у мерзких маки целых пять месяцев, пока своевременный донос не поставил финальную точку в его горной навигации.

Пылая праведным гневом после скандального происшествия с бомбой, фалангисты целой процессией отправились в Монтардит, в дом преступника, который сидел в наручниках перед своим сараем, и издевательски посмеивались, когда один из помощников Валенти Тарги, тот, что с кудрявыми волосами, несколько раз ударил его сапогом в живот, да так, что несчастный начал харкать кровью, однако так и не назвал имени ответственного за связь и контакты местного сопротивления. Мучитель удвоил свои героические деяния, яростно выспрашивая пленника, где, черт возьми, скрывается Элиот и кто он. А? Ты слышишь? Где и кто. Однако мужчина, который от жестоких побоев уже почти бился в конвульсиях, захлебываясь собственной кровью, начал бормотать что-то непонятное, а я, доченька, молчал и даже улыбался, переводя взгляд с палача на жертву, не находя в себе мужества положить конец жестокой пытке, не в силах вмешаться; в какой-то момент мне показалось, что крестьянин смотрит мне прямо в глаза, и у меня создалось впечатление, что он все обо мне знает, но не хочет говорить.

— А вы знаете, что одним ударом ноги можно убить человека? — сказал высокий худой тип, не знаю, откуда он взялся, хотя позднее я узнал, что это был не кто иной, как прославленный Клаудио Асин, любимый идеолог Тарги, источник его вдохновения, понимания мира, жизни, Отечества. Клаудио Асин, он всегда с нами.