Жауме Кабре - Голоса Памано

Позднее, во время частной аудиенции у отца настоятеля монастыря, сведения о которой не просочились в прессу, приор принял новобрачных, а также мать и двоюродного деда жениха. Отец Аугуст Вилабру, не выпуская из дрожащих рук дубовую трость с набалдашником из слоновой кости, молча, поклоном головы поблагодарил отца настоятеля за особое расположение, ибо, благословив новобрачных, тот подошел приложиться к его морщинистой руке. Между тем сеньора Элизенда велела злосчастной паре вернуться в храм, дабы завершить утомительную, но необходимую фотосессию с приглашенными, поскольку в противном случае мы здесь до рассвета проторчим. Наконец они остались втроем.

— Сколько, вы говорите?

— Девяносто три, святой отец.

— Да, мало кто достигает его возраста, да еще при его здоровье и удали.

Это была ложь. Милосердная, но ложь, ибо сеньору аббату хорошо было известно, что еще в конце пятидесятых годов отец Аугуст опубликовал свое последнее сочинение, посвященное применению производных к теореме о конечных приращениях, и после тяжелого криза, случившегося с ним три года тому назад вследствие апоплексического удара, так и не смог вернуться к прежнему состоянию, с трудом осиливая теперь даже молитвенник и, как максимум, немного размышляя о свойствах простых чисел. Чего святой аббат не знал, так это что апоплексический удар был единственным ответом смертной плоти каноника на яростную дискуссию, которая произошла у него с дщерью очей его, с алмазом, который я превратил в великолепный бриллиант, но который потом по неведомым мне причинам (felix qui potuit rerum cognoscere causas) обратился в смертоносный перстень, таящий в себе зловещий яд, что убивает в мгновение ока. Та, кого я взрастил в любви к Богу и Святой Матери Римско-католической апостольской церкви, в почитании духовного наследия святого отца Энрике д’Оссо, чью заслуженную беатификацию мне уже не суждено увидеть своими глазами, в почтении к великому делу Божественного творения… Она, моя духовная дщерь, надежда моей старости, которая не пожелала углубляться в математику, а предпочла посвятить себя умножению своего состояния; наиумнейшая из всех известных мне женщин, превратившаяся в дьявольски коварную особу… она навсегда повергла мою душу во мглу. Однако святой аббат ничего об этом не знал. Впрочем, пока никто не знал и о том, что сей печальный опыт вскоре повторится. В ответ на проявление благосклонности со стороны приора каноник ограничился тем, что сделал свободной рукой неопределенный жест, который мог выражать все что угодно. Отец настоятель непонимающе улыбнулся, а сеньора Элизенда насторожилась. Потом, после паузы, произнесла своим мягким, проникновенным голосом дядя хочет напомнить о вашем обещании поспособствовать продвижению дела о беатификации Досточтимого Ориола Фонтельеса.

— Но я…

— Помолчите, дядя, позвольте высказаться сеньору аббату… — заботливым тоном, с почтением склонившись к сидевшему на стуле священнику, произнесла она.

Сердце отца Аугуста бешено заколотилось. В надежде преодолеть преграду, воздвигнутую Элизендой, и привлечь внимание приора он робко поднял палец, но аббат не заметил его жеста. Хотя, надо сказать, если рассуждать по всей строгости, сей робкий жест протеста был грехом, и, стоя пред вратами смерти, каноник не желал брать на себя вину за тягчайшее преступление — разглашение информации, которая достигла его ушей посредством страшной тайны исповеди. А посему он предусмотрительно опустил палец.

— Мы этим занимаемся, дочь моя. — Отец аббат посмотрел на них с явным удовлетворением. — Еще до конца года у нас будет новый прокуратор дела. Сеньор епископ Сеу твердо мне это пообещал.

Он обменялся понимающим взглядом с Элизендой и обратился к старику, который потупил взор, погрузившись в пучину угрызений совести.

— Вы, наверное, устали, святой отец? — спросил он.

Он помог священнику встать со стула, который специально поставили в центре помещения для приема посетителей, обнял его с сыновней нежностью, почтительно попрощался с дамой и с отеческой улыбкой на лице наблюдал, как медленно, опершись на заботливую руку элегантной сеньоры, его племянницы, удаляется согбенная фигура старого учителя, который на протяжении пяти лет, что аббат провел в Риме, искусно направлял его ум в восхитительном странствии по дебрям тригонометрии и анализа бесконечно малых величин. Отец Аугуст с Элизендой меж тем преодолели расстояние (десять неспешных шагов), отделявшее их от подобострастной улыбки монаха-привратника, застывшего на противоположной стороне крытой галереи.