Жауме Кабре - Голоса Памано

Вдобавок ко всему, когда подали спаржу с трепангами (которые стоят просто немыслимых денег, каждый трепанг обошелся в двадцать дуро, а эта привереда с роскошной диадемой к ним даже не притронулась, зато за обе щеки уплетала спаржу, которая наверняка из банки), сеньору Феликсу Сентельес-Англезола пришлось с вымученной улыбкой, которая должна была выглядеть учтивой, терпеть самовлюбленные разглагольствования своего новоиспеченного зятя о ракетках для настольного тенниса, которыми в нашей фирме занимаюсь лично я, и о переговорах с Санкт-Морицем об интереснейших контрактах, а также о системе под названием форфэ, которая необыкновенно удобна, послушай, нам еще очень многому надо учиться у Европы, короче говоря, работа у меня очень увлекательная и блаблабла… и в какой-то момент он вдруг размечтался, что вот сейчас сеньора Элизенда Вилабру склонит к нему свою благородную голову и скажет не беспокойтесь, Феликс, банкет я беру на себя. Уж она-то может себе это позволить, для нее это ерунда. Но она такая, какая есть, ей даже в голову не придет мне это предложить, если только я не сделаю первый шаг. А я не решаюсь даже намекнуть ей на это.

— Не думаю, что сейчас подходящий момент говорить об этом. — Кике (сын Эстеве из продуктовой лавки) улыбнулся роскошной племяннице одного из военных, которую вел под руку в танцевальный зал. Элизенда застыла на месте и решила, что, пожалуй, пришло время принимать серьезные меры: этой улыбкой парень подписал себе приговор, и она сумеет донести это до него так, что он никогда в жизни не забудет.

Так она и сделала. На следующий день, уже в Торене, она вызвала его в дом Грават, терпеливо дождалась, пока Кармина пойдет спать, провела его в спальню, позволила ему добросовестно любить себя, и когда он был полностью в ее власти, изможденный и выжатый как лимон, предающийся размышлениям о превратностях судьбы, нагой, наслаждающийся после любовных утех сигаретой, развалившийся на постели с отсутствующим взглядом, наверняка думающий о других женщинах, она оделась и с порога спальни сообщила ему у тебя два часа на то, чтобы забрать свои солнечные очки из служебного шкафчика в лыжной раздевалке.

— Что?

— Ты уволен. Ты больше не руководишь лыжными инструкторами Туки. Ты больше не инструктор. Ты больше никто.

Кике повернулся к ней, бросил непогашенную сигарету в пепельницу и вскочил на ноги. Встав перед Элизендой, попытался осознать, что она сказала.

— Но почему?

— Из-за твоей некомпетентности. — Она взглянула на часы. — Время пошло.

— Но что я сделал?

— Трахался с Лали Местрес, с Глорией Кольядо, с Мамен Велес де Теной, которая старше меня, с Соней Руис, которая младше… — Она вытащила из кармана платья бумажку и продолжила: — А также путался с Гари Спейдером, белокурым ангелочком, и с Рикардито Теной, то есть получился дуплет: мать и сын. Мамен ведь уже шестьдесят. Тебе не противно?

— Я хороший тренер.

Это был своеобразный способ признаться, что да, были и Лали, и Глория, и Мамен Велес, и Гари, и Рикардо, и прочие, о которых ты даже не подозреваешь, шельма ты этакая. Потому что тебе далеко не все известно; у меня ведь в послужном списке еще один аппетитный дуплетик: когда я понял, что твои контакты с родителями Мерче Сентельес-Англезола-и-Эриль преследуют совершенно определенную цель, я поспешил провести с ней два шикарных уик-энда. И для круглого счета мне следовало бы довести до твоего сведения, что однажды я прижал в душевой кабинке твоего любимого Марсела, оттрахал его как следует, и ему очень понравилось. Так что у меня целый большой триплет. В Америке это назвали бы хет-триком. Твой сынок тебе об этом рассказывал? Просто мне нравится пробовать все новое, мне нравится утирать тебе нос, когда ты думаешь, что не только мне сейчас нос утерла, но и всегда во всем на голову меня выше, и еще мне нравится спать с тобой, да, ты женщина немолодая, но обладаешь какой-то удивительной притягательной силой; но всему есть предел, особенно если ты столько лет изображаешь из себя преданного пса, а когда я наконец вхожу в роль хозяина, унижаешь меня, и сообщаешь, что игры закончились, дорогой, мы вернулись к действительности, и велишь мне отправляться восвояси и обучать людей ломать ноги на склонах Тейшонеры.

— И что? Таких тренеров, как ты, хоть пруд пруди.

Нет, это неправда, тренер ты каких поискать. Но я безумно устала от всей этой фальши и крайне возмущена, что распространяются слухи о том, о чем никто не должен знать. Ты же знал, несчастный, что первым правилом наших отношений, самым важным правилом была абсолютная тайна, и ты мне в этом поклялся моим влагалищем, помнишь? Мне будет тебя не хватать.