Джо Хилл - Пожарный

Мы пели, пока посудомойка не отключилась, и тогда драконья чешуя начала остывать и тускнеть. Мы все были под кайфом. Я не мог вспомнить, с какой из дочерей Тома встречаюсь, и поцеловал обеих. Сару это насмешило. Алли пересчитывала пальцы на ногах – забыла, сколько их. Наверное, со стороны казалось, что мы спеклись. Спеклись! Правда забавно? Ну правда же? А, ладно.

Вечером мы собрали всех в церкви. Сара села к органу, а Кэрол настроила гавайскую гитару, они играли Саймона и Гарфункеля, потом Битлов, и мы сверкали, как искры от костра. Голоса были дымные и сладкие. Я никогда не был так пьян и так счастлив. Я чувствовал, что избавляюсь от себя, будто ставлю на землю тяжеленный чемодан, который больше не нужно тащить. Наверное, так ощущает себя пчела. Не индивидом, а гудящей нотой в целом мире идеальной, полезной музыки.

Когда мы допели, Том обратился к нам. Это казалось правильным. Он говорил нам то, что мы знали, но хотели услышать. Он сказал, что мы должны быть благодарны за каждую минуту, что проводим вместе, и я знал, что это правда. Он сказал, что благословение – чувствовать любовь и счастье друг друга своей кожей, и я сказал «аминь», и за мной – все остальные. Он сказал, что в самые темные моменты истории доброта была единственным светом, который помогал найти путь к спасению, – и я заплакал от его слов. Я и сейчас, вспоминая, готов заплакать. Легко отказаться от религии из-за ее кровожадности, жестокости, стадности. Я сам это сделал. Но здесь всех объединяет не религия, а человек. В основе своей любая вера учит общей благопристойности. Это разные учебники для одного класса. Разве они все не учат, что делать что-то для других приятнее, чем для себя? Что счастье другого не уменьшает твоего счастья?

Не сияла только Сара, потому что у Сары не было драконьей чешуи. Но она понимала, как и все, что мы чего-то достигли. Что мы нашли действующее лекарство. И не нужна ложечка сахара, чтобы его проглотить. Сахар и был лекарством. Сара пела с нами, смотрела, как мы заводимся, и думала о своем. Я был с ней уже достаточно долго и должен был сообразить, что она задумала. На что решилась.

Но я не видел, потому что все время был навеселе. Не от выпивки, конечно. Навеселе от буйства света и удовольствия, которое затапливало меня, когда мы пели вместе. Алли начала по ночам выходить в маске Капитана Америки, проведывала друзей, тех, кого знала со школы. Если находила больных с чешуей, агитировала их быть вместе с семьей. Рассказывала, что есть возможность выжить. Что инфекция – не смертный приговор. Каждую неделю приходило по десятку новых людей.

Сара отправляла меня с Алли, чтобы быть уверенной, что та вернется в лагерь невредимой. Я привык одеваться пожарным, потому что понял одну вещь: в мире, где все кругом горит, на пожарного никто не обратит внимания. В июне я даже начал забывать собственное имя, так был пьян от Света. Я стал… просто Пожарным.

Джон слабо кашлянул. Изо рта вырвался легкий дымок, принял форму игрушечной пожарной машины и растаял.

– Позер, – сказала Харпер. – И что было дальше?

– Сара умерла, – ответил он, подался вперед и неожиданно поцеловал Харпер в нос. – Тут и сказочке конец.

Из дневника Гарольда Кросса:

«28 АВГУСТА.

МАРТА КУИНН СУЩЕСТВУЕТ.

У НЕЕ ЕСТЬ САЙТ – MARTHAQUINNINMAINE. ТЕБЯ ПРИНИМАЮТ В МАКИАСЕ, ОТМЫВАЮТ, ДАЮТ НОВУЮ ОДЕЖДУ И ВДОВОЛЬ ЕДЫ И УВОЗЯТ НА ЛОДКЕ ДЛЯ ЛОВЛИ ОМАРОВ. ТАМ ЕЩЕ РАБОТАЕТ ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ЦЕНТРА КОНТРОЛЯ ЗАБОЛЕВАНИЙ – ИЩУТ ЛЕКАРСТВО.

УХОЖУ. ЗАВТРА ИЛИ ПОСЛЕЗАВТРА. ЕСЛИ ОСТАНУСЬ, ТО РАНО ИЛИ ПОЗДНО СГОРЮ ЗАЖИВО. ОСТАЛЬНЫМ ПРИНОСЯТ ПОЛЬЗУ СОЦИАЛЬНЫЕ СВЯЗИ, А МНЕ – НЕТ. Я НЕ ПОЛУЧАЮ РЕГУЛЯРНЫХ ДОЗ ОКСИТОЦИНА, И МОЙ ХИМИЧЕСКИЙ ФИТИЛЬ ВСЕ ЕЩЕ ШИПИТ.

НЕ БУДУ НИ У КОГО ПРОСИТЬ РАЗРЕШЕНИЯ. ЯСНО ВЕДЬ, ЧТО НЕ ПОЛУЧУ. КЭРОЛ С МЕНЯ ГЛАЗ НЕ СПУСКАЕТ. ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО НА МОЕЙ СТОРОНЕ, – ДЖР. ОН ПОЗВОЛИЛ МНЕ УСКОЛЬЗНУТЬ ОТСЮДА, ЧТОБЫ Я ДОБРАЛСЯ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ДО ХИЖИНЫ И ОТПРАВИЛ ПОСЛЕДНИЕ ЭЛЕКТРОННЫЕ ПИСЬМА.

НЕ ЗНАЮ, КАК ПРОНИКНУТЬ ТАК ДАЛЕКО НА СЕВЕР – ВЕСЬ ЮЖНЫЙ МЭН В ОГНЕ, НО ДЖР ГОВОРИТ, ЧТО МОЖНО НА ЛОДКЕ. СИЛ НЕТ, КАК ХОЧЕТСЯ ПОСКОРЕЙ СКАЗАТЬ «ПРОЩАЙ» ЭТОЙ СРАНОЙ ДЫРЕ».

Первое, что она подумала: «Это не может быть так просто».

Харпер перевернула страницу, но там уже не было записей. Дальше весь блокнот был чист.

Шел дождь. Он стучал по жестяной крыше, гремел и дребезжал. Он падал не переставая десять часов подряд. Иногда вместе с ним падали деревья. Одно и разбудило Харпер – оно рухнуло совсем неподалеку, с громким треском и стуком, от которого содрогнулся пол. Ветер то и дело налетал на лазарет резкими порывами. Казалось, наступил конец света. Впрочем, так казалось каждый день – и в дождь, и в ясную погоду.