Джанет Фитч - Белый олеандр

На следующий день Рина разбудила нас ни свет ни заря. Мне как раз снилось, что я тону после кораблекрушения в Северной Атлантике. В комнате было темно и невыносимо холодно.

— Пролетарии всех стран, поднимайтесь!

Дым черной сигареты разогнал грезы.

— Вам нечего терять, кроме карты «Виза», «Хэппи мил» и прокладок «Котекс» с крылышками! — Она зажгла свет.

На соседней кровати Ивон застонала, схватила туфлю и вяло запустила ее в Рину.

— Долбаный четверг!

Одевались спиной друг к другу. Тяжелая грудь и пышные бедра Ивон потрясли меня своей красотой. В изгибах ее тела я видела Матисса и Ренуара. Несмотря на одинаковый возраст, я по сравнению с ней выглядела просто ребенком.

— Настучу на эту давалку в Службу иммиграции! Один пендель — и полетит обратно в свою Россию!

Ивон порылась в куче одежды, выудила водолазку, понюхала, швырнула обратно. Я поплелась в ванную умываться и чистить зубы. Когда вернулась, она уже наливала кофе в видавший виды термос и бросала в пакет соленые крекеры.

Из выхлопной трубы «Форда», призрачного из-за белой краски, которая плохо скрывала серую мастику, вырывались в холодную темноту облачка пара. На переднем сиденье Рина Грушенка курила черную с золотом сигарету и пила кофе из стакана с крышкой. В магнитофоне играли «Роллинг Стоунз». Ноги в туфлях на высоких каблуке отбивали ритм на приборной доске.

Мы с Ивон забрались на изодранное заднее сиденье и закрыли дверь. В темноте пахло затхлыми автомобильными ковриками. Ники села вперед, и Рина перевела на рулевой колонке рычаг переключения передач.

— Не поломаешь, не поедешь.

Ники закурила «Мальборо», закашлялась и сплюнула в окно.

— Черт, я бросила курить из-за ребенка, и что толку? — пробурчала Ивон.

Рина включила первую передачу, и мы, покачиваясь, вывернули на спящую Риппл-стрит. Оранжевые фонари освещали тихий район, в воздухе пахло карамелью и ванилином — в булочной работала ночная бригада. К погрузочным площадкам подъезжали машины. Низко загудел клаксон грузовика, и Рина взбила спутанные черные волосы. Даже в пять утра ее блузка была уже наполовину расстегнута, а грудь выпирала из лифчика с пуш-апом. Она пела своим хорошим альтовым голосом про девушек, которые дают деньги и «Кадиллаки». Подражала Джаггеру просто мастерски.

Свернули налево на Флетчер-драйв, двигаясь мимо ремонтной мастерской «Мазда» и стрип-клуба. «Форд» бренчал во влажной темноте, как старая жестянка. Проехали под Пятым шоссе и пересекли Риверсайд-драйв, уловив аромат бургеров. У кафе «Астро», где полпарковки было забито полицейскими машинами, Рина повернула налево и трижды плюнула в окно.

Поднялись вверх, в район теснящихся на крутых склонах оштукатуренных домов на две семьи и изредка старых построек в испанском стиле с навесами для машин и ступенями у крыльца.

Я встала на колени, глядя между передними сиденьями. Впереди открывалась вся долина — фары машин на Пятом и Втором шоссе, спящие холмы Гласселл-Парк и Илизиан-Хайтс в точках огней, пустыри с перистым сладко-пахнущим в росистой темноте диким фенхелем. Его запах смешивался с плесенью машины, сигаретами и алкоголем из недопитых бутылок. Рина швырнула сигарету в окно.

Ивон щелкнула наверху лампочку и принялась листать страницы пухлого от влаги журнала для молодежи «Севентин». Блондинка на обложке храбро улыбалась, хотя ее явно тошнило от происходящего. Я заглянула Ивон через плечо. Где они только берут таких красивых непрыщавых подростков? Ивон задержалась на фотографии пары, скачущей на толстой лошади по пляжу.

— Когда-нибудь ездила верхом?

— Нет. Но была на ипподроме.

Гордость Медеи, пять к одному. Его рука на талии матери…

— А ты?

— Один раз в парке Гриффит.

— Там! — указала Рина.

У серого дома с шершавыми стенами стояли мусорные баки и черные целлофановые мешки. Рина остановила машину, и Ники выпрыгнула и срезала у одного верх перочинным ножом.

— Шмотки.

Они с Ивон подавали мне неожиданно тяжелые мешки. Наверное, внизу какая-то бытовая техника. Ивон поднимала их легко, сильная, как мужик. Ники швыряла ловко — видимо, вошло в привычку.

— Как я устала, — пожаловалась Ивон, когда мы снова тронулись. — Ненавижу свою жизнь!

Она налила себе кофе, выпила залпом и протянула чашку мне. Кофе был растворимый, горячий и очень крепкий.

Рина затянулась сигаретой, которую держала как карандаш.

— Говорили тебе, избавься от него! На кой тебе ребенок? Корова…