Антон Уткин - Тридевять земель

Александр Павлович удовлетворённо кивнул.

– То есть можно предположить, что чем меньше будет становиться это самое ни из чего невыводимое, – продолжил Сергей Леонидович, – тем ближе человек будет приближаться к Богу. А там…

– А там, – подхватил Александр Павлович, – и сам захочет им стать. Да только вы апорию Зенона про Ахиллеса и черепаху помните?

– Ну конечно, – сказал Сергей Леонидович.

– Вот и хорошо, – мягко, вкрадчиво заметил Александр Павлович. – Поэтому того, что вы предположили, никогда не случится. Никогда Ахиллес не догонит черепаху.

– Никогда! – вдруг выкрикнул он и перевёл глаза, загоревшиеся гневом, с жены на Алянчикова.

От этой никем неожиданной, не вызванной никакой очевидной причиной вспышки все оторопели. Екатерина Васильевна и Никанор Кузьмич побелели как полотно и будто окаменели, а Сергей Леонидович выпустил из пальцев ручку чайной чашки, и она, хоть и не треснула, но резко, неприятно для слуха стукнула о блюдце.

Повисла тишина, которая непременно требовала хоть какого-то разрешения.

– Как знать, – робко сказал Сергей Леонидович, – быть может это не Ахиллес гонится за черепахой, а человек идёт к самому себе.

– А страшно не станет? – скосил на него свои красивые бархатные глаза Александр Павлович. Благодушие вернулось к нему, и он, как будто не меньше других изумляясь своей вспышке, недоуменно смотрел на салфетку, точно забыл, что это такое и вот теперь мучительно старался вспомнить.

В первых числах июня получилось письмо от графини Шуваловой, в котором она сообщала, что переговорила с министром Кассо о гимназии и что министр заверил её своим словом решить искомое дело положительно.

По случаю грядущего юбилея гласные прибыли почти в полном составе – из тридцати четырех налицо было тридцать три. Шахов кратко доложил собранию решения, принятые совещанием и предъявил журнал Совещания за подписями всех членов комиссии.

Председатель собрания, уездный предводитель князь Волконский предложил гласным высказаться.

– Господа, – начал Сергей Леонидович. – Провидение судило мне родиться в сравнительно обеспеченной семье. Но сделало ли это из меня человека само по себе? Университет дал мне всё то, что он мог дать: он расширил мои умственные горизонты, ввёл меня в новые, дотоле неведомые области знания, внушил мне искреннюю любовь к науке, научил меня серьезному к ней отношению, наконец, раскрыл мне даже нравственное её значение для души человека. Учение и труд – вот лучшая награда, которая дарует природа человеку за его короткое появление на земле. Этим бескорыстным даром надо умело пользоваться и благодарить за него, ибо этот дар чудесен, он выше всех званий и сословий, потому что истинное счастье человека на земле – в познании его окружающего.

Слово попросил гласный Шахов.

– Гласный Карандеев относит себя к партии народной свободы. Из его выступления, однако, вполне очевидно, что под народом он понимает только избранную его часть, удовлетворяющую всем нам известному цензу. Грош цена такому либерализму, который отказывает слабым в праве на образование. Если крестьянина освободили на нищенский надел в "четвертачок", то это тем более не освобождение, а без образования к чему он приложит свои способности, если он тёмный человек? В общем, в память 19 февраля крестьянские дети забыты не будут.

Алянчиков, вопреки обыкновению, в этот раз спустился с небес на землю и сказал коротко, но исчерпывающе:

– Если и впрямь весь народ никогда не будет талантлив и никогда – высокоразвит, зато доступное ему хотя бы маленькое образование откроет множество скрытых теперь талантов и блестящих способностей к образованию.

Слово взял Карандеев. Он говорил о том, что истинный талант сумеет преодолеть тернистый путь от рассыльного в мелочной лавке к университетской кафедре, и слово "судьба" служило стержнем его точки зрения.

Кульберг перебил его с места:

– Помнится, в "Московских ведомостях" у Каткова люди, именовавшие себя патриотами своего отечества, в передовой статье, оправдывавшей стеснения школьного дела, писали примерно так: "Если бы всем им, то есть пятидесяти тысячам учащихся, оканчивать курс и поступать в университеты, то число лиц с высшим образованием возросло бы до двадцати пяти тысяч. Но зачем бы могло потребоваться такое страшное приращение?"

– Очевидно, что незачем, – бросил фразу Волконский.

Их взгляды встретились, точно это фехтовальщики скрестили оружие.