Сергей Соловьев - Аморт

по земле, а голова свешена за ее плечо. Голый,

без чешуи, с белыми, чуть расплывшимися

в близорукой улыбке губами и двумя оловянными

пуговицами глаз, болтающихся в такт ходьбе,

как на белую нитку пришитыми... И она несет его,

выбиваясь из сил, высоко запрокинув голову

с этой тоненькой шеей, которой губами

я коснуться боюсь... Почему ж, говорю, в лес

ты несла его хоронить? Яму выкопала под луной,

опустила луну в яму и землею присыпала...

Смотрит на меня с удивленьем: "Я?

Ты что-то путаешь". Да, говорю, наверно.

Вынул из рюкзака книгу - "Клеа", четвертая

из квартета Лоренса Даррелла, наугад открыл:

на странице - три стихотворных строчки выделены.

"И женщины, как загнанные лани,

Из зеркала хватают на ходу

Напиток, ей неведомый..."

Кому это ей? Все как одна? Или множественное

число подразумевает у них единственное?

Эти стихи из дневника Персуордена, писателя,

жившего (внешне) на манер Генри Миллера,

а обращены (неявно) к его, Персуордена,

сестре - Лайзе, от рожденья слепой. С детства

он видел ее глазами, а она воображеньем его

жила. Ну да ты помнишь. В сторону Озириса

и Изиды жили они, сближаясь. Хотя куда уж

ближе, казалось. Тайная связь их длилась

дольше, чем счастье, а счастье дольше,

чем всё, кроме жизни. Его. Он покончил с собой,

чтоб разжались объятья их душ. Для нее

и Другого - чье приближенье из будущего

он физически чувствовал. И когда этот день

наступил... Да, он знал, что должен будет

освободить ее, высвободить ей пространство

жить, и это казалось ему как божий день

ясно - просто уйти со сцены. И вдруг,

когда этот день пришел, он понял: здесь

есть лишь один выход - в смерть.

А она стояла в этот божий у зеркала

и перебирала чуткими, чуть выгнутыми вверх

кончиками пальцев свое отраженье;

свое, его, и в вогнутой глубине - мертвого

их ребенка. И звук ее голоса был - как нить,

натянутая меж дрожащими уголками губ

сомкнутых.

Припекает, я пересел за другой столик.

Другой. Да, Маунтолив его звали. Горец, то есть.

Того - другого. А мы с тобой в Александрии не были.

Хотя собирались... Куда, спросила. В Африку,

я сказал, бы. Как четвероногое мы

к четвероногим. Ты улыбнулась, тихо

прикрыла дверь, позвонив уже из Венеции.

У меня карандашик есть, давай съездим

в Александрию; на четных страницах книги,

внизу, под текстом я буду писать по строчке -

что-нибудь вроде стихотворенья, как Персуорден

(как персам орден за того падшего

верблюдоангела), а даррелловские страницы -

как Лайза будут поверх глядеть затуманенными

глазницами.

Она жила в квартире треугольной,

написал я на первой, то есть на двести сорок

пятой, где "женщины, как загнанные лани...",

и перевернул на четную, продолжив:

...треугольной,

как Индия. Меж спальней и гостиной

верблюжьи свастики в ушке игольном

вращались с полумесяцем на спинах.

В ушке меж черно-белым светом спальни

и тьмой цветной зажмуренной дневальни.

Двести пятьдесят четвертая. Я подумал

(в ответ на твое "Luna" - иллюзия, мол),

что "зазеркалье", в котором жили они,

эти брат и сестра, и есть тот единственно

истинный мир, где рождаются и умирают.

А эта, так называемая, реальность -

только зеркало с затуманенными глазницами

(зеркало, пальцы на нем...). Думаю, в этом

зеркале он даже покончить с собой не смог бы,

не то что жить. Разве здесь, по эту сторону,

умирают? Так, изнашиваются. Как туфли.

Двести пятьдесят шестая (там про гомункулов,

которых выращивали в баночках для маслин:

маленькие, величиною с морского конька,

как пишет в своем письме Бальтазару

Да Капо, они плавно подергивались в воде,

и имена у них были: король, королева, рыцарь,

монах, монахиня, рудокоп, строитель,

серафим и, наконец, дух синий и дух красный.

Легкое постукиванье по стеклу, казалось,

их слегка беспокоило. Лица их проступали,

как в проявителе фотоснимки, и затуманивались.

Официант убирает пустой стакан. - Noch etwas? -

Nein, danke. Они во сне...

они во сне как амфоры на дне

вмурованные в ил по горловину

лежали непробудные о дне

не ведая который мял их глину

и в ночь как в печь вдвигал и жег

до утренней звезды и извлекал из печи

и в губы дул в полураскрытый шов

до проступившей измороси речи

которая цепочкой пузырьков

кривясь и восходя дрожащей нитью

со дна все отклонялась по наитью