Роман Парисов - Стулик

– Ну.

– Ну, что – Фиса меня на диван уложила, начала как бы успокаивать, ласкать, поцеловала… ну, а потом…

Долго и молча оправлялся я от этого признания – всё стоял на шее испанский воротник, как будто гитару на голову надели. (То есть, внешне, наверно, не особо заметно было – Света сидела рядом и даже не смотрела.) Всё представлял себе одну, потом другую… всё ревновал одну к другой, потом себя к обеим; всё думал, как же резко случились с моей Фисой метаморфозы; всё пытался стать Стуликом, положить себя на её место, проникнуть в какую-то главную точку её, чтоб дать себя утешить подобным образом.

…а может, и правда – ничего такого? И у меня уже – глюки ревности?!

…ничего не получается. Не получится у меня, Светик. Я уже и так с тобой, как с параллельным миром, с пиететом принимаю спущенную свыше данность. (То есть в мире я ещё в своём, но уже не уверен.)

…а нечто всё же проклёвывается в нашем туманном периметре – должна, должна где-то цепочка замкнуться, дать порочному клубку развязку…

– Да!.. Теперь мне остаётся только трахнуть Марину!!

Странно посмотрела на меня Светлана, хмыкнув неопределённо… Безысходная шуточка осталась без комментариев. Повисла. Ну ладно – всё ж по плану, всё же хорошо: сейчас завезу её на проспект Мира, она сгребёт Маринины фотки и неотправленные письма – всю свою память, мы символично поедем ко мне и предадим их ритуальному очищающему огню. А после отметим это дело дискотекой.

Так захотела она!

– Только… Р-раман! – чур сначала в «Кабану»! В Кбя-я-ану – кбя-я-ану!.. – кричит она верхом на унитазе, наводя губки блеском.

– Кар-р… Ка-р-р-рабану! – орёт из клетки некормленый попугай, тупо роняя какашку.

Далась тебе эта «Кабана». Подзабытые фотки на постели, стынет скорый ужин, надо срочно выметаться.

Полчаса мы провозились с пупком. На прошлой неделе сделали пирсинг, и надо было промыть припухшую дырочку мирамистином, аккуратно вдеть лиловую бабочку, потом исполнить ещё танец живота перед зеркалом…

А трусы, обычная танга камуфляжной расцветки – каким необычайным воинственным смыслом они наполняются, если лямки натянуть на косточки бёдер и чуть приспустить штаны! Слушайте, я уже ничего не понимаю. Не слишком смело, всё-таки трусы?..

– Так модно, глупый Р-ра-ман! Я же с тобой!

У «Кабаны» Диллон с Сашей сидели в машине, повторяли под музыку порядок. (Вот удача – сразу напасть на стриптизёров.) «Па-па-па-па…па-па!» – говорил Диллон, подтанцовывая руками. Света потащила меня к ним, мы сели сзади. Света выставила пупок – смотрите, какая у меня штучка. Уау, сказал Диллон, потянулся назад потрогать блестящее. Наверно, Диллон не понял слова «штучка», и твёрдый чёрный палец скользнул ниже, к трусам. Уау, ухмыльнулся Диллон. Встал, Диллон, встал? – с интересом развернулся Саша.

Света палец не убирает. Света играет с Диллоном в гляделки – кто кого переглядит. Диллон глядит дурашливо. Света глядит насмешливо. Чёрный палец лезет вниз. Саша смотрит на то, что пальцем этим открывается. Интересуется.

А я-то где же? Что же я-то?!

Нет меня, нет. Меня специально нету. С уверенной улыбкой замер я и жду, когда же Света остановит руку. А сердце уж оборвалось, осаженное, изумлённое… И стулик – в тот момент, что длится вечность – поверженный стулик из театра посреди ситуации завис.

Я, конечно, дал по пальцу сам, обратил всё в шутку, долбанул в переднее сиденье… А сердце так и осталось там, на полу, в Сашиной БМВ.

– Почему-то хотелось, чтоб это сделала ты, – объясняю потом спокойно. – Или я не прав?..

– Да забудь ты, Ромик, это же прикол, – отвечает развесёлый Светик, потягивая джин-тоник. – Стриптизёры ведь: ты бы обиделся – он бы не понял.

И точно – что это я разошёлся. Шуток не понимаю! И Стулик, быстрый, острый, мой – вот он опять, на своём месте. Надо бы Светку в первые ряды, чтоб лучше видно. Она протиснулась сама и села почему-то на корточки. Фиолетовый Диллон вышагивал уже на сцену, а умиротворённый я вернулся к бару за двойным ром-колой.

Так уютно наблюдать за маленькой фантасмагорией издали. Диллон, высвеченное чёрное солнце, вздымается протуберанцами над тёмной грядой голов, потом ныряет вниз… Но – предчувствие! – и зыбкая почва опять уходит из-под ног: там же где-то сидит Светлана… Конечно, на этот раз это уж будет она, точно она, и как отобьётся там без меня?! Я на секунду отворачиваюсь, гоню прочь навязчивый фантом… – а Диллон уже возносит её, покладистую, на свой алтарь, лезет к лямкам трусиков, ползёт, как в замедленной съёмке, рукою по голой спине, оттопыривает огромные губы, устремлённые к её лицу… нет, она-то серьёзна, не заигрывает нисколечки, не стесняется. Она сосредоточена всего лишь на том, чего от неё хотят – поддаться немного этому лоснящемуся натиску, обвить Диллона ногой (о, знакомый жест!) и – самое главное – не упасть.