Генри Миллер - Черная весна

— Что это сегодня с тобой? — спрашивает Джил. — У тебя обеспокоенный вид.

— Ах, не знаю, — отвечает юная особа. — Я хотела спросить о… Это ужасно сложно. Я, правда, не знаю, смогу ли объяснить.

— В чем дело, носатик? — вмешивается Бред. — Говори все как есть, не стесняйся леди и джентльмена. Ты ведь знаешь его, да? Ну, выкладывай!

Голова у особы по-прежнему опущена. Уголком глаза она хитро смотрит на отца и вдруг выпаливает: — Что это такое — мир вокруг нас? Для чего мы вообще существуем? Должны ли мы владеть миром? Наш мир единственный или нет, а если единственный, то почему? Вот что мне хочется знать.

Если Бредтреп Кронстадт был изумлен, то не подал виду. Подняв небрежным жестом рюмку с коньяком и добавляя в нее малую толику кайенского перцу, он как ни в чем ни бывало сказал: — Послушай, детка, прежде, чем я отвечу на вопрос, — если ты настегиваешь на этом, — тебе надо определиться с терминами.

Тут из сада доносится долгий пронзительный свист.

— Маугли! — говорит Кронстадт. — Скажи ему, чтобы зашел в дом.

— Поднимайтесь к нам! — кричит Джил, подойдя к окну.

Никакого ответа.

— Должно быть, ушел, — говорит Джил. — Я его больше не вижу.

Теперь в саду возникает женский голос: «II est saoul… completement saoul». [60] — Он пьян… совершенно пьян (фр.).

— Тащи его домой! Скажи ей, чтобы тащила его домой! — вопит Кронстадт.

— Mon man dit qu'il faut rentrer chez vous… oui chez vous. [61] — Мой муж сказал, чтобы вы отвели его к себе домой. Да, к себе.

— Y'en a pas! [62] — Шагай! (фр.). — несется над садом.

— Скажи ей, чтобы не потеряла «Cantos» Паунда, что я ей дал, — выходит из себя Кронстадт. — И больше не приглашай их к нам… повернуться негде. Места только-только для беженцев из Германии.

— Нехорошо это, — говорит Джил, возвращаясь к столу.

— Ты опять не права, — парирует Бред. — Для него это очень хорошо.

— Ох, да ты напился уже, — отмахивается Джил. — Где в конце концов этот проклятый гусь? Эльза! Эльза!

— Забудь о гусе, дорогая! Это все игра. Кто кого пересидит. Правила таковы: «завтра» и «вчера» отменяются, но «сегодня» длится вечно… Не правда ли, было бы замечательно, если бы вы, друзья, сидели здесь, как сидите, а я начал бы уменьшаться и все уменьшался бы… пока не превратился в такусенькую крохотную крохотулечку… так что вам понадобилось бы увеличительное стекло, чтобы разглядеть меня? Я был бы маленьким пятнышком на скатерти и говорил бы — Тимур… Ти-мур! А вы — где он? где он? А я — Тимур, логофеты, гликофосфаты, Бийанкур, Ти-мур… О полн пиит пречудных пречуд… а вы…

— О Боже, Бред, ты пьян! — говорит Джил. И Бредтреп смотрит осовело-весело и таращит шары, косящие зело.

— Сейчас начнет мерзнуть, — говорит Джил, вставая, чтобы найти испанскую шапочку.

— Это правда, — замечает Бред. — Все, что она говорит — правда. Ты думаешь, я очень упрямый. Ты, — обращается он ко мне, — ты, со своими монгольскими глаголами, своими переходными и непереходными, разве не видишь, сколь я любезен? Ты все время толкуешь о Китае… вот он — Китай, разве не видишь? Вот… а что «вот»? Подай шапочку, Джил, мне холодно. Жуткий холод… Пред-ледниковый. Вам-то всем тепло, а я замерзаю. Я чувствую, как снова наползают ледники. Это факт. Все на свете прекрасным образом движется, течет, доллар падает, квартиры сданы, беженцы все нашли прибежище, рояль настроен, счета оплачены, гусь готов, и чего мы ждем еще? Очередного ледникового периода! Он наступит завтра утром. Вы подойдете к окну и увидите: все сковано морозом. Нет больше проблем, нет истории, ничего нет. Все замерзло. Мы будем сидеть, как сидим, ожидая, когда Анна внесет гуся, и вдруг по нам поползет лед. Я уже чувствую этот ужасный холод — хлеб весь оброс сосульками, иней посеребрил масло, гусь скукожился, стены первобытно-белы. И этот крохотный ангелочек, этот чудный новый эмбриончик, залетевший под пояс Джил, он замерзнет во чреве, дурачок, скользкий, как плевочек, с ледяными крылышками и губками как улитки. Джаггер; индийский сокол, и повсюду тишина и покой. Скажи хоть теплое слово! У меня ноги окоченели. Геродот рассказывает, что феникс, когда умирает его отец, лепит яйцо из мирры, помещает в него прах и переносит это маленькое мирровое яйцо из аравийской пустыни в Храм Солнца в Гелиополисе, и происходит это раз в пятьсот лет или около того. Интересно? Согласно Плинию, каждый раз существует только одно яйцо, и когда птица чувствует приближение конца, она строит гнездо из благовонной кассии и ладана, садится в него и умирает. Из гнезда появляется червячок, который становится фениксом. Потому феникс (bennu) — символ возрождения. Как тебе эта история? Мне нужно что-то погорячее. Вот другая… В Болгарии есть нистингары — ходящие по огню. Они танцуют в пламени костра 21 мая на праздник дня святых Елены и Константина. Они танцуют на пылающих углях, пока их лица не исказятся и они не начнут пророчествовать.