Анатолий Кузнецов - Огонь

«24. И когда они шли, я слышал шум крыльев их, как бы шум многих вод как бы глас Всемогущаго, сильный шум, как бы шум в воинском стане; а когда они останавливались, — опускали крылья свои».

Нет, скажи, зачем бы ему вообще это выдумывать, такую несусветицу, которой вряд ли кто и поверит? Ну, сказал бы, что явились ему ангелы с перьями или какие-нибудь там боги с рогами, ведь это же естественнее всего? Нет, он описал либо то, что сам видел, либо от кого-то слышал!

— Да… Убеждать ты умеешь, — пробормотал Павел. — Но что там было дальше?

— А!… Дальше скверно. Этот дикарь, олух, конечно, страшно перепугался, решил, что перед ним посланцы господа, «пал на лице свое», а они что-то ему настойчиво говорили, но, вероятно, он не понимал и от ужаса слышал совсем не то. Они ему дали какие-то документы, он их сожрал.

— Что-о?!

— Слушай. Вот новая глава:

«8. Ты же, сын человеческий, слушай что Я буду говорить тебе: не будь упрям, как этот мятежный дом; открой уста твои и съешь, что Я дам тебе.

9. И увидел я, и вот рука простёрта ко мне, и вот в ней — книжный свиток».

И дальше — ещё одна глава:

«3. И сказал мне: „сын человеческий! напитай чрево твоё и наполни внутренность твою этим свитком, который Я даю тебе“; и я съел, и было в устах моих сладко, как мёд».

Фёдор, прочтя это, даже с досады хлопнул по книге:

— Ах, чтоб ты провалился! Они ему какие-то знания или послания пытались всучить, мол, это надо усвоить, головой понять, показывали знаками — я так полагаю. А он, дикарь проклятый, взял и сожрал!… Ну, они убедились, что с такими каши не сваришь, полетали ещё, подожгли при старте Содом и Гоморру и улетели себе, оставив память о сынах божьих, спускающихся с грохотом с неба, с нимбами вокруг голов и сиянием… Тут, брат, если начинаешь задумываться, такое в голову приходит, может, когда-нибудь за некоторыми религиозными штуками такое откроется зашифрованное… А ты вообрази себе: вот ты дикарь, и прилетают космонавты. Да тут не только их бумажки сожрёшь — вообще разрыв сердца получишь! Ах, Иезекииль, ах, Иезекииль!… А может, они ему просто шоколадку дали?

Он огорченно замолчал, наложил себе остывшей картошки, стал её молча есть, а Павел насытился, сидел осовело, тупо смотрел на библию.

— Странное сочетание у тебя, — сказал он. — Доменная печь — и древние тексты… астронавты…

— Чего странного? Это же дико интересно!

— Ну да, но в эти дни, я думал, у тебя голова должна трещать о домне: как её разжечь-растопить?

— А растопим! Не боги горшки обжигают. Сложность, конечно, есть. Свихнёшься — суй голову в петлю. А что не сложно? Ты давеча видел полок, казалось бы, чего уж тут, тяп-ляп, сколотил, а сложно! Автомашину выиграть сложно. Детей вырастить — сложно.

— Ну, ты меня своей шестёркой удивил! Здоров, бродяга, сколько же это времени ты женат?

— Семь… нет, уже восьмой год пошёл.

— Значит, в среднем по одному в год стреляете?

— А что голову морочить? Для себя, что ли, жить? А с ними дико интересно, честное слово.

Павел машинально отметил про себя это второй раз «дико интересно».

— Вчера я был у Витьки Белоцерковского, он и его Луэлла принципиально не имеют детей.

— Вот, Пашка, кого я не понимаю, так это Витьку, — вдруг очень доверительно сказал Фёдор. — Да его многие осуждают, считают подонком… Я не хочу говорить о нем ни плохого, ни хорошего, потому что не понимаю. Иногда он мне дико неприятен, иногда же кажется, будто ему не хватает, очень не хватает… какого-то добра?… Нет, не берусь, не знаю.

— Это невероятно, как все мы изменились.

— Просто углубилось то, что было и раньше заложено. То были хихоньки да хахоньки, смешные расхождения, теперь они выросли.

— И ты со всеми ними перестал водиться?

— Как сказать? Пожалуй, да. Работы разные. Сам посуди. Славка Селезнёв — это врождённый холостяк. Добрый малый, правда, болтун, но дело не в этом, а главное, ведь я многосемейный. Рябинин Мишка — он своим домом живёт, забот полон рот, чехвостят его в хвост и гриву по работе, но ведь сам согласись: работа-то какая… И смех и грех с ним, этим Мишкой!

— Женя Павлова, звезда наша, — подсказал Павел.

— Вот ей не повезло, — нахмурился Фёдор. — Добрая девчонка, умница; всякий раз, как увижу её, думаю: и что оно за чертовщина, почему так бывает? Ведь славная девчонка, а так ещё годок-другой и…

— О каких девчонках речь? — спросила Зинаида, сваливаясь на кухню, как снег на голову.

— Засекла, — сказал Фёдор.

— Разговор чисто теоретический, — объяснил Павел.