Анатолий Кузнецов - Огонь

— Сам с усам.

— Ну, что ты с ней мутыжишься, обжал, как бабу.

— Бабу, братцы, оно способнее.

— Да, сегодня к бабе придёшь — язык на плечо.

— Справишься! Она уж те каши даст, воспрянешь.

— Ну, артист!

— Эй, вы, психи! — сквозь шум закричал кто-то сверху в дыру. — Смена кончилась, шабашьте!

— Иди, иди! Бог подаст, — заорал Николай Зотов, задрав красное мокрое лицо, и тут же потянул следующую шпалу.

Павел был с ним совершенно согласен: куда ж тут шабашить, когда только-только начал он становиться, этот великолепный полок. Спустился по лестнице Фёдор Иванов, посмотрел, упершись в бока, посмеялся, поплевал на руки, схватил топор…

Скверно только, что у Павла заныли руки и ноги, сами мускулы в их глубине заболели этакой противной ноющей болью. Когда выпрямлялся, коленки дрожали и тело всё потело, а топор приходилось уже держать двумя руками. А вокруг смеющиеся лица, носятся себе, как звери: балку, которую двоим с трудом двинуть, он, глядишь, ухнул, поднял, поставил на попа… Павел понятия не имел, который час. Смена кончилась, а когда она кончается? Ночь ли, день ли? Лампа над головой, да вокруг дурманящее песочно-розовое замкнутое пространство… Фёдор Иванов подходил, хвалил Павла, предложил уйти отдыхать — Павел только отмахнулся, смеясь. Перепилили вместе пару балочек.

— Конечно, верно, — сказал Фёдор, качаясь в тумане, — физкультура — она развивает человека гармонически… Гар-мо-ни…

И исчез, как провалился. Павел тюкнул топором раз, два — и топор вырвался из рук, полетел вниз, куда-то под стойки.

Очень внимательно, не спеша, старательно выбирая место, куда поставить ногу, за что ухватиться, Павел спустился с помоста и очутился среди стоек, как в густом лесу: ну и наставили ребята, обрадовались, с толстым пузом бы который сюда попади — застрянет, точно застрянет…

Разыскивая топор, Павел нашел ещё чью-то рваную рукавицу, решил наверху поспрашивать: может, кому надо? Топор лежал под отличным берёзовым стволом, кора такая белая, словно пудрой припорошена, белым пачкается — даже жаль, что вся эта красота сгорит.

Присев под стволом отдохнуть, Павел понял, что неодолимо хочет спать, что он сегодня почти ведь не спал. Сверху там пилили, стучали, а тут можно было бы так уютно-преуютно прилечь, свернуться клубком… Эта мысль у него ещё не кончилась, а он со всего маху клюнул носом и испуганно проснулся.

Не стоило, конечно, спать. Он машинально подобрал среди щепок скомканную бумажку, разгладил — к удивлению, это оказался тот самый чертёжик крынки с макаронами, над которым задумывался Фёдор у раскрытых фурм. Только теперь этот чертёжик, видимо, он выбросил. Конечно, это была часть домны — горн с полком, но, органически не вынося безлюдья, Павел достал ручку и дорисовал человечков, после чего получился следующий симпатичный вид.

Он лёг на бок на кору и стружки, среди приятно пахнущих стволов берёз и елей, надвинул шапку на самые глаза, и стало ему тепло-тепло, уютно, как в детстве. Звуки сверху он слышал, как сквозь туман, и они были прекрасной, убаюкивающей музыкой. Он провалился в сон, один из лучших, вкуснейших снов своей жизни.

Наверху вскоре кончили без него (неловко, конечно, но уж так хочется поспать!), собрали инструменты, кто-то искал рукавицу (Павел думал: сейчас досплю, отдам ему), Фёдор Иванов кричал:

— Никто не остался?

Павел прекрасно слышал, но затаился, не хотел отзываться, хитро посмеиваясь во сне. Постепенно звуки затихли, похоже, убрали лестницу, звякали крышкой и ключами, завинчивая фурму.

Павел всё спал, переполненный тишиной и миром. Но по помосту зашуршало, защёлкали какие-то камешки, и вдруг ужасающий грохот раздался, стойки затрещали, на Павла посыпались камни, уголь. Он ошалело вскочил и только тут по-настоящему понял всё: что он проспал, что его забыли в домне и никто не хватился, что началась загрузка.

Вокруг была кромешная тьма. Натыкаясь на стойки, продираясь сквозь них (опять ужасающий грохот, опять посыпалось!), он кинулся искать на ощупь стены и лётку, чтобы хоть закричать в неё, может, кто-нибудь услышит. Наконец, он упёрся в стену, продирался вдоль неё, щупал, щупал и нашёл место с вывалившимися кирпичами, он узнал его, ужас сделал его каким-то прозорливым, но не было свежего тока воздуха. Он наткнулся на холодный, застывший раствор, выпучившийся из лётки: её запечатали…