Анатолий Кузнецов - Огонь

И тогда он понял, что безнадёжно замурован. Загрузят домну, зажгут, и он будет метаться в полке, пока не сгорит, превратится в металл, вернее, в примесь к нему, пойдёт в комбайны, и мясорубки, и ракеты… Почётнейшая гибель! Раствориться в комбайнах!…

Он сделал отчаянное усилие — и закричал. Закричал жутким, сдавленным, неестественным голосом, от которого и проснулся весь в холодном поту, и он ещё несколько секунд ошалело лежал, уставясь на берёзовый ствол и туго, с трудом вспоминая, где он. В ушах лопнули пузыри, и он услышал, как наверху стучат, пилят, хохочут.

Он торопливо полез наверх, выбрался: ого, до окончания полка ещё порядком и порядком!… И его окутало с ног до головы жаркое счастье.

Это было что-то необычное: один дух, один ритм, понимание без слов, азарт. Помост словно сам собой получался ровный, гладкий, ну, прямо хоть на велосипеде езди, хотя в этом не было решительно никакой надобности: ведь сгорит же, не всё ли равно какой. Так нет же, видит Николай, что ошмёток торчит, приладился, повис, пилкой чик-чик, аккуратно срезал ошмёток, полюбовался: красиво.

У Фёдора Иванова лицо совсем осунулось, глаза красные, шапку не то потерял, не то где оставил, волосы буйным колтуном, мокрые сосульки прилипли ко лбу. Отбросил кувалду, выпрямился, посмотрел, прищурясь, и вдруг расцвёл, хлопнул руками себя по бокам:

— Ах, ребятки мои!… Молодцы вы мои! Да я вам… Да я же вам…

— По сто грамм к обеду поставлю, — подсказал Николай Зотов, скаля зубы.

— Да чёрт вас знает, что вам уж и сделать, дьяволы. Ах!

Фёдор сконфуженно махнул рукой, вытер платком лицо, отошёл в сторонку, присел на бревно, тяжело дыша.

— Уж ты-то чего надрываешься? — спросил он Павла. — Я тебе наряд не закрою. Твоё дело — писать. Вот будешь писать, отметь: мол, работают отлично, стараются, не считаются с временем, если надо…

— Здесь был… не вижу его, — сказал Павел, — Хромпик Илья Ильич, пожилой. Он что, вправду начальник цеха?

— Привет! Мой начальник.

— Он говорил, что задувка эта сложная, неизвестная.

— Это так.

— А что может случиться?

— Да… всё может случиться. Думаю, не случится.

— Когда теперь зажигать?

— Скоро.

— Точнее.

— Вот-вот. Уже дымом пахнет.

— Ну, в котором часу? Сегодня? Или… завтра?

— Эй, эй, мудрецы, не надо, не надо! — закричал Фёдор, срываясь с места. — Эту балку напоследок, замком, вам сказал!

Наведя порядок, он вернулся, устало плюхнулся на бревно, внимательно посмотрел на Павла.

— Слушай, Пашка, чем лезть ко мне с вопросами, пошёл бы ты отдохнул. На тебе лица нет. Иди в будку мастеров, поспи.

— Сейчас пойду, только скажи мне такую вещь. Могло бы случиться так, что кто-нибудь внизу заснул, а все ушли, закрыли, забыли о нём, и он бы тут сгорел?

— И правда ты уже одурел…— испуганно сказал Фёдор. — Да перед тем, как закрыть, я тут каждый сантиметр обнюхаю и общупаю.

— Зачем?

— Как зачем? Закрывается навсегда, так уж напоследок всё проверишь. Потом, может, где инструмент забыли. Чего ж ему сгорать?

— А, ну ладно, тогда пойду… Красивый помост, жаль, что сгорит.

— Самому жаль…

Осилив лестницу и пролезая на четвереньках сквозь фурму, Павел едва не столкнулся лбом с чьей-то головой.

— А! — сказал парторг Иващенко. — Это вы? А я думаю: что за новый доменщик появился в ботиночках?

— Так. Погрелся.

— Измазались вы, стойте, почищу… Это что, в столице всех так гоняют? Читаешь всё: «Корреспондент переменил профессию».

— Матвей Кириллович, — спросил Павел, — уж вы-то точно знаете. Когда зажигание?

— Точно не точно, но уже скоро, вот-вот, как говорят доменщики, дымком пахнет.

— А точнее?

— Так вы бы у обер-мастера спросили: Иванов должен лучше меня знать.

Павел развёл руками.

— Я ничего не понимаю… А Иванов молчит. Почему он молчит?

— Ага! — усмехнулся Иващенко. — Это уж он такой. Точно. Даром языком болтать не любит. Скажи он срок, а что-либо подведёт — он же и опозорится.

— Но я успею поспать?

— О да, поспать вам надо: вид у вас усталый… Я хотел вам сказать… Давеча наорал. Вы спрашивали, о ком писать. Ну вот, нашли же!

Павел открыл железный сундук, развернул свое пальто, молча стал переодеваться. Иващенко подержал ему пальто.

— Ах, золотые, золотые ребята и ничего-то мы не умеем про них сказать! Вы непременно напишите, что работают люди не по обязанности — от души, можно сказать. «Ребята, надо!» Они отвечают: «Об чём речь? Надо — значит, будет сделано». Высока сознательность, коммунистическая ответственность перед обществом. Опишите, прошу вас, это как самое главнее! Без этого бы мы ничего не сделали! Может, вы даже записали бы, чтоб не забыть?