Илья Штемлер - Сезон дождей

– Да, ты удивительно ладила с мамой, – произнес Евсей тоном, в котором звучало «не так, как со мной», но удержался и добавил: – Жаль, если украдут розы из венка.

– Не украдут, – ответила Наталья. – Я вернулась и переломила стебли. Все пальцы себе исколола.

– Где? – тихо спросил Евсей.

Наталья протянула пальцы, кончики которых и впрямь помечали несколько меленьких точек.

– Смотри, и верно, – Евсей подобрал руку жены и поднес ладонь к своим губам.

Порой печаль до умопомрачения обостряет жажду ласки. Когда отступает всякая логика. Вероятно, так и проявляет себя один из необъяснимых и могучих капканов, которые природа подносит человеку в минуты отчаяния как единственное лекарство.

Евсей вдыхал запах ее кожи. А тонкий легкий шелк черного платья усиливал этот запах, до головокружения распаляя желание. Возвращая молодость и забытую страсть. И женщина, от которой исходил этот запах, казалась не та, что он знал без малого тридцать лет, а другая – незнакомая и до безумия манящая.

Брови Натальи изогнулись в удивленной догадке, собрав на лбу рябь меленьких складок, а глаза, помолодев, смотрели на Евсея с понимающим лукавством.

– Не остынешь? – спросила Наталья, заранее предвидя ответ.

Евсей покачал головой и что-то глухо пробормотал, словно теряя сознание.

Сильным движением плеч Наталья освободилась от объятий мужа. Расстегивая на ходу пуговицы легкого платья, она шагнула к двери кабинета, плотнее их затворила и защелкнула «собачку» английского замка.

А через четыре года, в апреле девяностого, ушел из жизни и Сергей Алексеевич Майдрыгин.

Евсей узнал об этом случайно, просматривая газеты в городской библиотеке Ялты.

Дело в том, что дома, в Ленинграде, уже целый месяц не знали о местонахождении Евсея. Журнал «Растениеводство» предложил ему написать статью о старейших виноделах Крыма. И выписал командировочные. А Евсей и рад был отправиться хоть к черту на рога, лишь бы убраться подальше от города, изнуренного политико-экономическими переменами, названными Перестройкой. Да и жизнь в семье стала совершенно невыносимой. Не скандалами, нет. Их как раз в последнее время поубавилось. Возникла иная мука – Евсей ощущал вокруг себя стену отчуждения. Казалось, должно быть наоборот – он сдался, не особенно перечил Наталье в ее мелких придирках, сторонился семейных отношений Андрона с его стервозной женой. К тому же молодые жили в приватизированной квартире покойной матери, у Таврического сада.

Тем не менее стена отчуждения становилась все прочнее.

С того далекого, затерянного в минувших годах вечера, когда Евсей перебрался спать в свой кабинет, он настолько с этим свыкся, что начисто забыл о причине, побудившей его оставить семейную спальню. И Наталью подобное положение устраивало. Никто не храпит и не сопит под ухом, не изводит нудными претензиями. А эпизодические визиты мужа в спальню ей даже нравились, особенно после того, как Евсей вновь убирался в свой кабинет. В такие минуты Наталья испытывала особое удовольствие. Одиночество после близости не менее приятно, чем сама близость. Пожалуй, лишь подобные встречи и составляли их брачный союз. Ну еще недолгие посиделки на кухне во время ужина. Обедали они порознь – Наталья на работе, в банке, Евсей там, где получалось, где позволяла бродячая жизнь экскурсовода, журналиста, лектора-литературоведа. Нередко он подрабатывал и другим способом – бомбил по городу на «жигуленке». Это был самый доходный заработок. Бывало, за пять-шесть часов набегало до ста рублей, по тем временам почти месячный оклад инженера. Правда, половина денег уходила на ремонт старенькой «копейки», а вторую половину он нет-нет да и подбрасывал молодоженам. Что нисколько не меняло к нему отношения стервозной невестки Гали.

Евсей – по наводке Генки Рунича – принял предложение журнала «Растениеводство». Плохо ли месяц пожить в теплом и ласковом Крыму, а не в раздираемом страстями, полуголодном, слякотном Ленинграде? Евсея политика не привлекала. Не то что его друга профессора Оленина. Эрик просто офонарел от происходящих событий. Он посещал собрания демократов, вовлекая своих студентов и аспирантов, выходил с плакатами и горлопанил у Смольного, писал статьи, в которых обличал коммунистов. Даже непонятно, откуда столько злобы накопилось у благополучного, удачливого профессора-физика.

Поэтому перспектива скорого возвращения в Ленинград Евсея не радовала. Он даже собирался продлить командировку за свой счет.