Илья Штемлер - Сезон дождей

– Конечно, мне как-то не с руки. Я не так уж и близко знал Антонину Николавну, только и видел, что на свадьбе племянницы, Галки.

– Говорите, говорите! – поддержало несколько человек. – Чего уж там, надо начинать.

– Вот. Я тоже так думаю, – подбодрил себя Евграф Платонович. – Вообще-то, если честно, я знал Антонину Николавну – бывал в аптеке на Кронверской. Но не думал, что стану ее родственником. Далеким, правда. Моя племянница Галка – супруга ее внука, Андрона, – и, неожиданно обеспокоясь, Евграф Платонович, вопросил с надеждой: – Или кто хочет сказать вперед меня? Наталья Сергеевна? Галя? Ты как-никак – невестка.

– Да говори ты! – одернула Галя своего дядю резким свистящим тоном. – Говори, раз встал.

Пучеглазая жена Евграфа Платоновича покачала круглой головой, увенчанной ворохом соломенных буклей, и укоризненно посмотрела на племянницу.

– А что он? – огрызнулась Галя. – Всегда так. Нечего было вставать.

Вытянутое узкое лицо Гали – с красивыми, казалось, удивительно точно подобранными чертами к серо-голубым глазам – сейчас заострилось, гневно оборотясь к незадачливому дяде.

«Чертова кукла», – подумал Евсей. Он нередко замечал, как меняется лицо невестки, когда она чем-то недовольна своим тестем, правда, пока молча, без гневных выпадов.

Евграф Платонович вздохнул и покорно, словно под гипнозом, произнес:

– Ну, пусть земля ей будет пухом, – и, залпом осушив рюмку, кулем плюхнулся на место.

Сидящие по обе стороны длинного стола оживились. Подняли рюмки и, не чокаясь, торжественно их осушив, потянулись к закускам. Что касалось кутьи, то она не всем пришлась по вкусу. Попробовав, кое-кто ее робко отодвинул, перенеся внимание на привычный закусь. На «Отдельную» колбасу за два двадцать и «Докторскую» за два девяносто. И сыр «Голландский», по нынешним временам, не просто раздобыть. Главное, в таком количестве! А куски курицы, жаренной в сухарях? Или треска, по вкусу чистый судак, не отличишь. Никак Сергей Алексеевич, несмотря на пенсию, все еще не отлучен от «большого корыта» обкомовского распределителя! И по сему присутствующие проявили особое внимание, когда Сергей Алексеевич поднялся со своего места. С минуту он мялся, выговаривал какие-то фразы, добиваясь внимания. Хотя гости, оставив застольные заботы, всем своим видом подчеркивали уважение к хозяину большой и богатой квартиры. Постепенно жидкий старческий голос Сергея Алексеевича креп, обретал былую властную интонацию. Он вспомнил о том, как Антонина Николаевна вошла в их семью, в далеком пятьдесят девятом году. И за все двадцать семь лет у них ни разу не было никаких конфликтов.

Особенно, если учесть характер его, Сергея Алексеевича. И в этом полностью заслуга покойной, которая как мать относилась к своей невестке Наталье. А любовь Антонины Николаевны к внуку не имела границ. Она даже прописала к себе Андрона, чтобы мальчик, когда придет время, имел свою крышу над головой.

– Ладно, Сережа, пора и помянуть Антонину, – прервала Татьяна Саввишна.

– Погоди, Татьяна, наша сватья заслужила! – властно осадил жену Сергей Алексеевич. – Еще я хочу сказать, что своей жизнью Антонина преподала мне, старому дураку, особый пример терпимости в некоторых важных вопросах. И еще! Я хочу пожелать. Когда она повидает на небесах своего мужа, дорогого нам Наума Самуиловича, она скажет ему, что встретили они нас одними, в том, пятьдесят девятом. А ушли от нас, от других, в этом, восемьдесят шестом. Такой вот расклад получился.

Слушали Сергея Алексеевича со вниманием. Но не вникая в суть сказанного и не уточняя непонятное – слушали и слушали. Желая вновь осушить рюмки и вернуться к еде. К чему и приступили, едва старик-хозяин присел на кончик стула.

Шум застолья набирал высоту. Многие хотели что-то сказать о покойнице. О ветеране труда, старейшем работнике Аптекоуправления, провизоре с более чем полувековым стажем. Вспомнили, что уже «во всем мире» спасают больных ишемией и гипертонией, а в Америке делают операции на сердце даже глубоким старикам, и те бегают, как зайцы. Только в Союзе лечат индийским адельфаном, о котором в самой Индии давно забыли.

Евсей сидел неподвижно. Ему давно хотелось уединиться, но он продолжал оставаться на месте, точно пригвожденный. Поначалу его еще донимали вниманием, ждали, что он скажет о матери несколько слов. Потом отстали. Что ему сказать этим малознакомым, а то и вовсе незнакомым людям о своей матери? О женщине, которую он видел рядом с собой пятьдесят два года? Все фразы бессмысленны и пусты. Он и водку не пил, только пригубил рюмку после слов Сергея Алексеевича, озадачивших Евсея туманным подтекстом.