Илья Штемлер - Сезон дождей

– Хорошо, – улыбнулся Евсей Наумович.

– Хочешь, заберемся в кровать и еще потренькаемся? – предложила Луиза. – Время еще есть. Хозяйка приходит, когда время кончается. Хочешь?

– Нет, не хочу.

– Тогда спасибо, – Луиза провела ладонью над покрытой седеющей курчавостью грудью Евсея Наумовича. – А то гости до последней секунды не слезают с девушек. И не могут уже ничего, а не слезают, козлы.

– У тебя большой опыт, – с какой-то растерянностью проговорил Евсей Наумович.

– Не очень. Девчонки рассказывают. – Луиза продолжала водить ладонью. – Какая густая борода на твоей груди. Как у армяна. Ты армян, Сея?

– Армянин, – поправил Евсей Наумович. – Нет, я не армянин. Я еврей.

– Ну?! – воскликнула Луиза. – Правда? – и метнула в него недоверчивый взгляд. – Обманываешь. У еврея он другой, я знаю.

– Не у всех, – Евсей Наумович поскреб ногтями жесткую ткань матраца, пытаясь как-то прикрыться. – И нечего меня разглядывать.

– Ой-е-ей. Застеснялся. И главное: «разглядывать», скажешь тоже. Он у тебя как в противогазе, – засмеялась Луиза. – Одна девчонка вышла замуж за еврейца и уехала в страну Израиль. У нее там свой большой магазин. Вот повезло, так повезло.

Вечер – сырой и не по-осеннему теплый – казалось, запеленал город прозрачной ватой.

Лавируя между замершими в заторе автомобилями, Евсей Наумович и Эрик Михайлович пересекли Садовую и вышли на Невский. Решили пройтись пешком до улицы Восстания, а там спуститься в метро. Шли молча, старательно обходя выбоины, куски ломаного асфальта, ленточные ограждения и балансируя на деревянных помостах участков, которые готовили под новое покрытие к празднику города. Надо было добраться до Литейного, а там проспект продолжался в привычном своем виде, еще не потревоженном ремонтом.

Сквозь витринные окна ресторанов и кафе, полнивших первые этажи зданий, просматривались пустующие столики.

– Что, Сева, может, заглянем еще в какое-нибудь питейное заведение? – предложил Эрик Михайлович.

Приятели засмеялись. Ощущение детского стыда, с которым они покинули дом на Садовой улице, постепенно пропадало. Причин для стыда и не было, что тут стыдного? Обычное мужское дело, тем более для одиноких мужчин. Но все равно осадок и чувство вины оставались. Хотя они еще и словом не обмолвились о неожиданном приключении. Лишь одну фразу обронил Эрик Михайлович, когда спускались по грязной обшарпанной лестнице: «Достоевщина и только». Еще Евсей Наумович спросил со смирением: «Надеюсь, ты не очень потратился?» – «Чепуха, – ответил Эрик Михайлович. – Не думай об этом». И все! Эрик Михайлович предложил взять такси и отправиться к нему домой – сестра будет довольна, она считала Евсея Наумовича близким их семье человеком. Евсей Наумович отказался, он хотел вернуться к себе, остаться одному, и так достаточно впечатлений. До улицы Восстания они дойдут, а там и разъедутся в метро, как решили с самого начала. Столько времени провели вместе, а толком поговорить не успели, Евсей Наумович так и не узнал толком, как же обстоят дела его друга.

Эрик Михайлович принялся рассказывать о своих институтских заботах. Встречный людской поток временами их разъединял, приходилось переспрашивать.

– Конечно уходи, – выразил свое мнение Евсей Наумович, выслушав друга. – И не сомневайся! На кой черт тебе эта нервотрепка? Не отпускают, а ты уходи! Когда ты едешь во Францию?

– Через месяц, – ответил Эрик Михайлович. – Серьезный проект под патронажем правительства страны.

– Счастливчик. Будешь работать в Париже.

– Нет, в Севре, под Парижем.

– Уходи. И возраст у нас с тобой…

– Что возраст. Посмотрели бы на нас там, в доме на Садовой, – Эрик Михайлович поддел плечом своего друга.

Евсей Наумович не удержался и захохотал. В голос, клонясь вперед в безудержном приступе.

– Ты что, Севка? – Эрик Михайлович остановился. Евсей Наумович обхватил его за пояс и прильнул к нему плечом.

– Ха-ха-ха. Вспомнил выражение твоего лица, – захлебывался Евсей Наумович.

– Когда увидел вас в окопе между кроватями? – подхватил Эрик Михайлович и тоже захохотал. У него был рыкающий смех с неуловимой паузой. – Да я чуть было не свихнулся! Решил, что ухайдакала тебя девица до смерти. А вначале-то вообще: куда, думаю, вы подевались? В комнате никого. Хорошо, Жанка смекнула, говорит: они за кроватью валяются. Это ж надо. А ты – возраст, возраст. Теперь-то я понимаю, отчего Наташка от тебя сбежала.

Кое-кто из окружающих прохожих улыбался, слыша безудержный хохот двух пожилых мужчин, кое-кто, наоборот, настороженно косился.