Илья Штемлер - Сезон дождей

– Сейчас ты напоминаешь собственное «Личное дело». В пыльной папке. Забытое на полке в отделе кадров.

– Вероятно, мы все напоминаем свои «личные дела», – засмеялся Евсей Наумович.

– Да. Но со стороны как-то виднее, – ответила Зоя Романовна.

Предчувствие – это зрение судьбы. Евсей Наумович давно вывел эту сентенцию. Иногда она оправдывалась, иногда нет, но адреналин в дряблые мышцы вливала. Однако сейчас вместо адреналина он чувствовал, как по всему телу разливается нечто вроде жидкого студня. Вялость охватила Евсея Наумовича. Хорошо, думал он, если Мурженко по какой-либо причине отсутствовал вчера на работе, но Сапегин-то, Сапегин оставил в залоговом договоре свой домашний телефон. Почему он не берет трубку? Допустим, днем его не было дома, но ночью-то, ночью! Не он сам, так кто-нибудь из домашних! Но телефон не отвечал даже глубокой ночью, в начале третьего. Утром Евсей Наумович позвонил в службу ремонта. Ответили, что телефонная линия в порядке, вероятно, никого нет дома. И тогда дурное предчувствие окончательно овладело Евсеем Наумовичем. Временами он себя взбадривал решением отправиться на Почтамтскую, в прокуратуру, и все разузнать у Мурженки – куда подевался его протеже, этот пикник Сапегин. На какое-то время решение успокаивало Евсея Наумовича, но вскоре им вновь овладевало дурное предчувствие. И не столько в связи со следствием, сколько по поводу залоговых обязательств, по поводу своей библиотеки.

Он лежал в кровати, вдавив затылок в подушку. В последнее время он перестал видеть сны. Вернее, видел, но сны улетучивались из памяти, едва он пробуждался. Такого с ним раньше не было. Возможно, именно из-за отсутствия снов и дальнейшего их толкования Евсею Наумовичу приходилось доверять своим предчувствиям. Конечно, разница была – сны хоть как-то ориентировали на грядущее, а что взять от предчувствий?

Размежив ресницы, Евсей Наумович уставился взглядом в светильник на потолке. Трещины стеклянной тарелки становились все более разветвленными. Давно надо бы ее сменить, только подобной конструкции тарелки не продавались. А подвешивать другой светильник значило менять всю арматуру, дело хлопотное. Если только вообще затеять ремонт квартиры, хотя бы косметический.

Последний раз квартиру ремонтировала Наталья за год до эмиграции.

Евсей Наумович смотрел в потолок и размышлял, как ему короче добраться до Почтамтской. По Невскому, на пятом троллейбусе или добраться на метро до Садовой и пешком, по переулку Гривцова, к Исаакию, а оттуда рукой подать до Почтамтской?

Он откинул одеяло и опустил ноги на коврик. Посидел минуты три, протянул руку, нашарил трусы, приподнял одну ногу, продел в трусы. Так и замер в странной позе, с одной продетой ногой. Ни о чем конкретно он не думал, просто сидел в прострации.

Наконец продел вторую ногу, приподнялся, натянул трусы. Ощутил прохладу спальни, суетливо продел ступни в комнатные туфли.

Звонок в дверь застал его на пороге ванной комнаты. Чертыхнувшись, Евсей Наумович направился в прихожую и посмотрел в глазок.

– Отворяйте, Есей Наумыч, это я, – прокричал за дверью хриплый голос мужчины.

– Кто это – я? – поинтересовался Евсей Наумович.

– Кто, кто. Я! Афанасий! Спасатель ваш.

– Вот еще, – пробормотал Евсей Наумович и вопросил: – Чего надо, Афанасий?

– Откройте, скажу.

– Сплю я еще, Афанасий. Лег поздно. Сплю.

– Дело есть, неотложное. И так стерегу вас столько дней. Чего еще надо этому болвану, подумал Евсей Наумович и крикнул в дверь, чтобы тот подождал несколько минут.

Не из-за него ли у меня такое дурное предчувствие, невесело ухмыльнулся про себя Евсей Наумович и вошел в ванную комнату. Брезгливо ополоснул лицо холодной водой и снял с крючка полотенце. Ноздри втянули запах застарелой пыли. Тот же запах источал и тяжелый махровый халат.

Туго затянул широкий пояс и вернулся в прихожую.

– В чем дело, Афанасий? – Евсей Наумович посторонился, пропустил надоевшего своего спасителя в квартиру и покосился на сумку в его руке.

– Есть дело, Наумыч, есть дело, – почему-то шепотом проговорил Афанасий и, вытянув шею, зыркнул вглубь квартиры. – Вы один?

– Один, один, – насторожился Евсей Наумович.

– Это хорошо, – Афанасий хозяйским шагом прошел на кухню, сел и водрузил на колени сумку. – Хорошо, что здесь, – полегчавшим голосом произнес Афанасий. – А то в комнате вашей боязно.

– Боязно? – удивился Евсей Наумович.

– Абажур над столом, как гиря, давит. Простому человеку с абажуром непривычно.