Илья Штемлер - Сезон дождей

– Хитер боженька, – Зоя Романовна приподняла Будду. – И весит килограмма три.

– Два с половиной, – поправил Евсей Наумович. – Я взвешивал.

– Ну и оставил бы его там.

– Мне они выдвинули ультиматум.

– Видно, у тебя с детьми не простые отношения.

– С некоторых пор да. К сожалению.

Евсей Наумович выбрал из вороха пакетов крепкую сумку, опустил в нее Будду и вышел в прихожую, следом за гостьей. Его ноздри уловили нежный запах духов.

Странно, почему я их ощутил лишь сейчас, подумал Евсей Наумович и похвалил запах. Держа на весу светлый плащ, он, чуть подавшись вперед, укутал ее и держал руки на ее плечах, чувствуя через ткань жар ее тела. Казалось, Зоя Романовна этого не замечала. Может быть, делала вид, что не замечает.

– Так далеко ехать, – проговорила Зоя Романовна. – На метро минут сорок, потом на автобусе. А уже двенадцатый час ночи.

– Оставайся. Спальня в твоем распоряжении. Завтра поедешь.

Зоя Романовна повернула голову и взглянула через плечо.

– Раньше надо было, Евсей. Хотя бы после отъезда Наташи.

– Куда же ты запропастилась так надолго? – усмехнулся он.

– Не решалась. Из-за Эрика.

– Как?! У вас продолжаются отношения?

– Я Эрика не видела лет двадцать, если не тридцать. – Зоя Романовна не сводила глаз с Евсея Наумовича. – Поначалу я не хотела, чтобы ты знал об этом. Думала, что тогда потеряю тебя совсем. А потом, потом привыкла. Лишь когда умер Лева Моженов, когда я позвонила тебе и сообщила о похоронах. Помнишь?

– Помню, – Евсей Наумович продолжал держать плащ.

– Грешно сказать, но я обрадовалась поводу тебя увидеть. А ты меня не узнал. Конечно, прошло столько лет.

– Не узнал. Очки, какой-то черный платок, – признался Евсей Наумович. – Я провожу тебя до метро.

Он быстро оделся и следом за гостьей вышел из квартиры.

Кабина лифта где-то застряла и на вызов огрызалась коротким металлическим стуком. Пришлось отправиться по лестнице. Колодезная сырость подъезда влажным компрессом охватила лицо. И еще темень, приходилось ногами ощупывать края ступенек.

– И у меня такой же бардак, – проворчала Зоя Романовна в спину Евсея Наумовича.

– За что мне нравятся такие подъезды – после них улица кажется праздником, – Евсей Наумович бережно нес Будду.

– А у меня кошки на лестнице ночуют. Как-то наступила в темноте. Испугалась до смерти. Колготки в клочья. Неделю лечила царапины от когтей.

– У нас тут такой зверь живет, – через плечо ответил Евсей Наумович. – Сенбернар! Какие там кошки! Во всем дворе ни одной живой твари, всех разогнал. Даже мертвого младенца в мусорном баке нашел.

– Как это? – Зоя Романовна остановилась.

Евсей Наумович не ответил, толкнул дверь подъезда и вышел во двор.

Побитые осенней непогодой четкие силуэты деревьев чернели на фоне густой сини неба. Бледные фонари запутались в их ветвях, подобно большим желтым крабам в рыбачьих сетях. К ночи станция метро была не особенно многолюдной. И, пригасив огни, стояла у кромки парка, подобно пасхальному куличу.

Евсей Наумович хотел было спросить, откуда Зоя узнала о Лизе, но передумал. Во-первых, тут наверняка не обошлось без Рунича, вернее, не без его приятеля, рыжего Ипата, который когда-то повстречался им в театре. Во-вторых, и это главное, Евсей Наумович понял, что ему глубоко безразлично – кто и что пронюхал о Лизе. Для него она сейчас превратилась в фантом, в бестелесное существо, в одно из своих прегрешений перед Натальей – единственным на свете человеком, потеря которого оказалась трагически невосполнимой, несмотря ни на что. И даже, наоборот – во многом, что произошло, он винил только себя.

Зоя Романовна остановилась, взяла из рук Евсея Наумовича подарок. Покачала головой, удивляясь тяжести божка. Сквозь очки ее глаза смотрели печально и ласково.

– Каким ты был когда-то, Евсей, – она улыбнулась. – Высокий, стройный. В шляпе с загнутыми широкими полями. В кожаной ковбойской куртке, в узких штанах, заправленных в сапоги. А усы? Какие у тебя были усы! Когда ты меня целовал, в шутку, в общем веселье, я могла упасть в обморок от прикосновения твоих усов. А глаза? Они всегда были почему-то печальные и без блеска. Ты был очень эффектен, Евсей Дубровский. Особенно, когда рассказывал всякие байки о литературе, о поэзии. Ладно, я пошла!

Зоя Романовна, не простясь, направилась к вестибюлю метро.

– А сейчас? – громко вопросил Евсей Наумович.

Зоя Романовна остановилась, обернулась вполоборота: