Илья Штемлер - Сезон дождей

Он вновь перечитал надпись. Вялой рукой Евсей Наумович подобрал еще одну фотографию. Молодая Наталья и Эрик за столиком. И надпись: «Новый Афон. Ресторан в Эшери. Мы вдвоем. И любим друг друга». А я тогда сидел на даче с Андронкой, вспомнил Евсей Наумович. Была и третья фотография. Эрик и Наталья. Эрик в майке опирается на черенок лопаты. Наталья, рядом, в халате. И дата – «Дача Эрика – 98». За два года до отъезда ее в эмиграцию, подумал Евсей Наумович. Он поднял несколько писем, мельком взглянув на адресат отправления в левом верхнем углу конверта. На всех стояло «From Russia» и знакомый адрес на Петроградской стороне, где так часто бывал Евсей Наумович и где его всегда принимали с радушием, как самого близкого человека.

Евсей Наумович физически ощутил тяжесть тоски, сдавившей грудь. И, чтобы избавиться от этого состояния, он широко раскрыл рот и громко, в голос, всем горлом – откуда-то от диафрагмы, от пупка, из желудка – исторгнул что-то, напоминающее рык раненого зверя.

– Ты родился месяца через два после нашего с ним знакомства, – проговорил Евсей Наумович. – Иначе я бы решил, что он и есть твой отец.

– Серьезно? – усмехнулся Андрон.

– Вполне, – Евсей Наумович смотрел поверх плеча сына на широкое окно.

Капли дождя морщили стекло, и наполовину съеденная туманом далекая статуя Свободы, казалось, зябко подрагивает от сырости осеннего дня.

Они сидели в кафе, на самой оконечности Манхеттена, в Беттери-парке. Крупные океанские чайки, пролетая мимо, нищенски заглядывали в окно злыми глазами.

Евсей Наумович только что все рассказал сыну. И последняя фраза была произнесена им помимо воли, как-то сама по себе. Он интуитивно чувствовал, что Андрон знал об отношениях между матерью и Эриком и откровения отца не были для него неожиданностью. Хотя бы потому, что за все это время Андрон ни разу не спросил об Эрике, человеке, которого уважал как ученого-физика. А ведь Эрик считался самым близким человеком семьи Дубровских в той, прошлой жизни Андрона, с самого его детства.

– Ты вроде собирался купить себе плащ? – Андрон собирал вилкой разбросанные по широкой тарелке остатки золотистых стружек картошки-фри. – Что, ничего подходящего?

– Да. Пока ничего не присмотрел.

– А где ты был?

– Заходил в «Мартин», что на Кеннеди-бульваре.

– Лучше загляни в «Мейсис». Или в «Сакс». Непременно что-нибудь подберешь. Надо тебе пойти с Галей, она все знает.

– Гале и так достается. Сам справлюсь. А нет – присмотрю в Питере. У нас сейчас выбор почище вашего, полки ломятся от всякого товара.

– Говорят, у вас все дороже, чуть ли не в два раза. Хотя зарплата намного меньше.

– Да, это так, – согласился Евсей Наумович и, не удержавшись, добавил: – У нас все делается через задницу. Такой, бля, капитализм.

– Как ты там живешь, не понимаю, – вздохнул Андрон.

– Так и живу. Привык.

– Переехал бы сюда. Галя собирается своих вывезти из Волгограда. И ты бы перебрался. Что тебе там делать, одному?

– Раньше надо было, – махнул рукой Евсей Наумович. – Да, ладно. Каждому свое…

– Никогда у вас не наступит порядок – такая судьба у страны.

– Как знать! Не будем об этом, – Евсей Наумович оглядел стол.

Так он и не попробовал лобстер, большого сочного рака, клешни которого, не уместившись, живописно свисали с блюда. А предупреждал, что не станет есть. Но Андрон настоял, хотел угостить отца океанской диковинкой.

– Ты бы распорядился насчет чая, – проговорил Евсей Наумович.

Андрон подозвал официанта.

Немолодой и статный негр, учтиво уточнив заказ, с достоинством удалился.

– Я все хотел тебя спросить, – начал было Евсей Наумович, но Андрон его перебил:

– Если ты о тех сорока пяти тысячах долларов, то я разговаривал со своим товарищем. Он согласен. Я дам тебе его московский телефон. Приедешь – позвони ему. Он все устроит без промедления.

– Спасибо. Меня это очень беспокоит.

– Не волнуйся. Все будет в порядке.

– Я верну через несколько месяцев.

– Не беспокойся. Раз надо, значит, надо.

Евсей Наумович опасался расспросов сына, но Андрон молчал.

Характер, как у Натальи, – кремень, подумал Евсей Наумович, помнит как я осадил тогда его любопытство.

Внезапно его охватило сильнейшее желание рассказать сыну о своих злоключениях в Петербурге. Просто неудержимое желание, подобно подкатывающейся к горлу тошноте. И, чтобы справится с искушением, Евсей Наумович поджал пухлые, не теряющие с годами форму, губы. Словно залепил чем-то рот.