Антон Понизовский - Принц инкогнито

В канонаде ружейный выстрел теряется: многие караульные тоже принялись палить вверх. Все четверо — двое в плащах, Минька, Его Высочество — оглушены и ослеплены фейерверком, но, к счастью, Его Высочество первым приходит в себя — и так перетягивает караульного по башке подзорной трубой, что тот падает навзничь, ружьё в одну сторону, а труба, уже без стекла, согнутая пополам, в другую; Минька прыгает на второго солдата, который уже потянулся к ремню, чтобы стащить винтовку с плеча, — но Минька снизу с подвывертом, как учили броцки́е, вжаривает ему под печень и в этот раз не промахивается: караульный валится на колени, хватая ртом воздух…

Дальше только обрывки: мы со свистом проносимся сквозь рощу фикусов, раня руки, карабкаемся, соскальзываем со стены — и, не разбирая дороги, кубарем катимся по склону, в темноте наскакиваем на оливковые деревья, кусты, скользим в глине — прочь от пушечных залпов, от предательской коронации…

Нелегко сохранять царственное достоинство, когда катишься по нисходящей. Когда тебя предали. Грубо толкнули в грудь. Когда ползаешь в темноте, собирая разбитую зажигалку. Когда перед носом захлопнули дверь. Нелегко — но тем более необходимо выдержать испытание.

Помнишь, я говорил, что каждый король, не самозванец, а настоящий король — король-солнце. А что это значит? Подумай. Царственность — это пламя; державность — чистый огонь. Вся грязь сгорит вместе с этими жалкими пёрышками, останутся только свобода и чистота: в сказочных гротах дышат и движутся паутины; над каньонами простираются и оседают, разваливаются мосты; дым завинчивается рулонами; струится и расцветает огненная корона — моя история мчится к финалу.

Смешно, что в решающую минуту всегда подворачивается пустяк: вот, буквально, у Минькиного сапога отслоилась и подвернулась подошва, под неё забивается глина, ему то и дело приходится тормозить и, теряя секунды, прыгать на одной ноге, вытряхивая грязь… Минька с Его Высочеством уже далеко внизу, а залпы рвутся и рвутся, всё небо от края до края затянуто пороховым дымом, и с каждым раскатом эти дымные облака подсвечиваются то зелёным, то красным…

На дороге патруль: небритые личности в кепках, с ружьишками. За дорогой — лачуги, тёмные крыши; ещё ниже — море. Мы ждём, не дыша, когда патруль отдалится. Пригнувшись, Его Высочество беззвучно перебегает через дорогу, Минька за ним, задевает шлёндающей подошвой осколок щебёнки, и этот маленький камушек прыгает по дороге — как Миньке кажется, оглушительно грохоча.

Кидаемся в тёмный проулок. В спину шарахает, от камней — от ограды — с цвирканьем отлетают осколки. Перемахиваем забор, во дворе на нас с лаем бросается шавка, Минька отпихивает её ногой, вслед за Е. В. перекувыркивается через стенку в такой же глухой закоулок, неотличимый от предыдущего, — Его Высочество барабанит в калитку. Калитка распахивается, кто-то в рясе — горбатый? — кланяется, впускает нас, задвигает засов. Не горбатый: у него капюшон на спине — ковыляет, на рясе белеет верёвка — отпирает сарай, внутри пахнет землёй — что-то щёлкает, лязгает, и в руках у нашего провожатого колдовским образом возникает язык огня. Минька впервые в жизни видит керосиновую зажигалку. Она круглая, выпуклая, вроде карманных часов. Грубые морщинистые руки будто бы разрастаются в колеблющемся тёплом свете; лицо тоже старое, в складках. Монах отваливает от пола крышку.

Из погреба пахнет плесенью. Спускаемся по деревянным ступенькам, вдавленным в землю, покрытым осклизлыми лишаями. Впереди тьма. Продвигаемся — первым старик с зажигалкой; обложенный досками и укосинами потолок становится ниже, приходится идти сгорбившись. Для Миньки полная неожиданность, что под землёй теплее, чем снаружи. Но это сырое тепло душит, оно неживое, могильное. Земля под ногами становится липкой, из грязи сочится вода, сверху капает; поскользнувшись, Минька хватается за мокрую стену — и тут пламя гаснет. В кромешной тьме Миньке кажется, что он сейчас задохнётся. В ушах стучит кровь. Минька чувствует, что волосы у него мокрые. В тишине оглушительные щелчки — и в огромных руках вспыхивает огонь зажигалки, он выглядит очень ярким! Через минуту-другую дышать становится легче, шорох в ушах почему-то усиливается, исчезают нависшие над головой балки, над нами чёрная прорубь — и там подсвеченные луной облака и множество звёзд!

Мы снова на берегу моря, на покатой скалистой площадке, поросшей ракушками. Минька вытряхивает из сапога глину, счищает о ракушки грязь.