Антон Понизовский - Принц инкогнито

Скобари. Тёмные, красные. «А чё пиво сосёшь?..» Злость, обида: сильный удар, хруст… Нет, этого не было, это осталось в мечтах. Вместо схватки — плавные пассы тореадора, звонок Тамаре…

Пятно на белой двери.

Очередь за лекарствами. Серые, мутные, неразличимые лица, склеивающиеся в сплошную кашу…

Костя. Стоит на одной ноге. Разглагольствует про Икара. Денис бросается на него и кусает в плечо. Атака гризли. «Сохранные» и санитарка скопом наваливаются на Дениса, заламывают ему руки, вяжут. Денис кусается, ему прижимают голову… Как нельзя более кстати в руках у Дживана шприц с болтушкой для Славика: дроперидол с амитриптилином. Этот шприц он и вкатывает Денису прямо через пижаму. Потом, когда Денис уже зафиксирован вязками, добавляет двадцаточку сибазона. Славику тоже укол. И, за компанию, Косте — чтобы легче пережил стресс… Вскоре все трое спят.

Тамара опять предлагает Дживану зайти выпить рюмочку «Васпуракана». Может быть, и зайдёт. Тяжело на душе… отчего? Что-то было неправильное, ошибка… Измена, подмена… Дождь шумит за окном…

А, вот же! Он должен был найти поджигателя, пиромана. Но не нашёл. И никто не нашёл бы. Задача была изначально невыполнимая. Как найти, если это не люди, а каша, размазня с лузгой, с шелухой, пустые мятые оболочки… Не за что ухватиться, не на что опереться…

Почему-то сейчас почти безразлично: нашёл поджигателя, нет… Отчего так тошно?

Стриженая голова. Маленькие блестящие плешинки, штришки — шрамы. «Почему жизнь неважная?..»

А действительно, почему?

Он так старался держать спину прямо. Почему же девушка с яркими глазками достаётся щенку? И Таормина — щенку… Где это вообще, Таормина? Кругом вата, блёклая плесень: если наступишь, то провалишься по колено, по пояс, и станешь тонуть, как в воде… Дождь шуршит. Откуда-то тянет слабый сквозняк, сонная лента колышется, поворачивается винтом: всё пропало… пропало…

Ф-фух! Дживан решительно поднимается, выпрямляется. Хватит! Всё это — просто физическая усталость. Не поел по-людски, не поспал, только гаирмахался двое суток — кто не устал бы? Двадцатилетний устал бы. Дживан бы ещё посмотрел на такого двадцатилетнего. Ничего! Просто надо встряхнуться.

Тётя Шура, кряхтя, выметает землю из-под кушетки, ворчит:

— Фикус разбил… каз-зёл…

В третьей палате Денис спит мёртвым сном. Лежит навзничь, дышит, подхрипывая. В палате жарко. Потолок провисает. Письмена, выцарапанные на спинках коек, напоминают индейские пиктограммы, особенно в полутьме. Кровати стоят едва не вплотную. Мизерабли спят без одеял: в пижамах, в больничном белье.

Стоны, вздохи, шорох дождя за окном, пружины щёлкают, когда один из больных, Аксентьев, резким движением переваливается на бок, свешивается, прикасается к полу и, растопырив пальцы, вымеряет на полу какие-то углы — постепенно сползает с койки, сползает… Дживан подходит к нему: «Ляг на место». Аксентьев бухается назад. Смотрит вверх, в потолок. Разводит руки, как будто обхватывает, обнимает что-то большое, шевелит пальцами, складывает их в куриную лапку…

В коридоре кто-то, подшаркивая, проходит мимо открытой двери в палату. Через минуту из-за стены слышно: льётся вода, наполняет пластиковую бутылку.

В соседней палате Костя спит таким же мёртвым сном, как Денис. Шаркая, входит широкоплечий старик с надменным лицом, Софияник. Ставит рядом с кроватью бутылку и полуложится — или, может быть, полусадится: железная спинка оказывается у него под затылком. Софияник не подкладывает под голову ни подушку, ни руку, ни сложенную пижаму — основанием черепа опирается на голую металлическую дугу. Нормальный человек не выдержал бы пяти минут: Софияник так просиживает целые дни, неподвижно глядя перед собой. Лет двадцать тому назад он задушил жену. Несколько лет провёл в тюремных больницах.

— Когда мама приедет? — доносится из полутьмы.

— Завтра. Спи.

— Спать? Спокойно лежать? — Мамке требуется инструкция.

— Спи спокойно.

Дживан вспоминает, что собственной жене так и не позвонил. Ну, теперь до завтра.

Надо, чтобы Тамара поговорила с котельной. В коридоре немного прохладнее — но тоже душно. У инфанта ко лбу прилипли влажные волосы. Глаза закрыты. Однако Дживану тревожно: со злобой думает, что паршивцу тоже не помешала бы пара кубиков сибазона.

Вслед за злобой опять накатывает тоска. Что с ним творится? Скорей коньяку.

Дживан спешит закончить обход. Заглядывает в надзорку — и сразу видит перед собой Гасю. Тот стоит в странной позе. Одной слоновьей ногой на полу, а другой — коленом левой ноги — упирается в раму кровати. Неимоверно медленно, медленно, как какое-то экзотическое животное (бегемот? хамелеон?..) — начинает переносить вес, склоняясь к постели ниже, ниже… Дживан смотрит на Гасю и думает: вот его абсолютная противоположность. Он, Дживан, — крепко сбитый, компактный, лёгкий, быстрый. Гася — чудовищного размера, при этом бессильный. У Дживана острый язык, отточенные формулировки. У Гаси мутизм (возможно, на почве гидроцефалии): он вообще не в состоянии разговаривать. У Дживана было множество женщин — у Гаси отсутствует половое влечение. Дживан в свои сорок лет наслаждается идеальным здоровьем, живёт полной жизнью — Гася практически расползается, распадается, причём не только психически, а буквально: у него так называемая диабетическая стопа, как с ним ни бьются, уже налицо некроз…